Этнология через «Чёт» и «Нечёт». Основная теорема

В историческом контексте именно Единосущное Вознесение явилось созвучным устремлениям «мира», его выражением; на целое столетие 1532—1630-х годов отодвинуло канон 5-главых храмов, и вверху, и, что много значимее для оценки умонастороений эпохи, в низах, и такие незабываемые бело-синие обыденки церковки-столпницы Гжели прямо свидетельствуют о национальном – не одном только социальном – порыве в иное, горнее, обнимающее всех…

Диво Покрова на Рву осталось только ослепительно переливающейся остановившейся вспышкой, неповторимое и нереальное, как и подлинное Чудо Покрова Богородицы о 6 веке в Царьграде-Канстантинополе…

Храм Василия Блаженного это какая-то ликующая сказка, прорыв души, беснующаяся скоморошина – знаковый момент исхода Руси Великой из того истончающегося изживания Руси Старой, освобождения от всего с ней связанного, и Лазорево-Святославова и Разверзающе-Владимирова; и вдребезги разнесённого осколками несбыточного копытами Батыева коня; что теперь забугрилось в новое, незнаемое, но уже сбросило то, что висло-гнуло веригами, что разом свалилось с плеч и пропало с души – ТО БЫЛО НЕ С НАМИ… И не гнев ли на эту историческую забывчивость породил тёмное предание о выколотых глазах Бармы и Постника, песенно сброшенных в новую реальность – русский кабак… Самообычный итог грядущей русской запредельности?

Василий Блаженный остался только ослепительно яркой ликующей вспышкой, безумной скоморошиной на сказочном пире… бога? Богов? И такой же двуликий: безудержно-радостный наружу – тяжко-тёмный, уходящий в позвоночно-бессознательное вьющихся безоконных лазов-коридоров… К келейкам страстотерпцев-схимников? Пыточным застенкам Малюты Скуратова? Радость мига и тьма неизгладимо-подсознательного – того, что было и того, что будет… Он понёс далёче, как не принимаемый третий, экстатические крайности, не уловленные ни Владимиро-Суздальской соразмерностью, ни Коломенским единослившимся порывом – миг ослепления открывшимся сказочным раем выскочившего из подземелья раба.

Во всегдашней инаковости надорванного чувства всему вокруг сущему – но столь же неотъемлемой от безмерности открывающегося нового социального сознания, сливающегося из захваченных осколков переломов души и пароксизмов воли исполосованного шрамами этноса.