Скрябин. Поэма экстаза

Музыкальный мир, этот большой муравейник врагов и друзей, оживился и заволновался, молодые и почтенные люди появились с партитурами в руках, повсюду слышны были разговоры и толки… Выползли из своих нор музыкальные ихтиозавры и маститые уважаемые личности, посмотреть и послушать “новую музыку” – того самого страшного, сумасшедшего Скрябина, который хотел учинить кончину мира, который имел какие-то “темные дела” в Индии, который мнит себя философом, который разошелся с первой женой, кого-то соблазнил, что-то такое криминальное наделал…»

Мнения как простых слушателей, так и критиков после премьеры разделились радикально.

«Сочинение Скрябина произвело ошеломляющее впечатление на толпу, отчасти даже недоуменное, и критике больших трудов стоило разобраться в “Поэме” и показать все ее значение в творчестве автора», – утверждал Иван Липаев. Николай Кашкин был с ним солидарен: «Громадное впечатление произвело… новое симфоническое сочинение “Поэма экстаза”, самое смелое по замыслу и сложной оркестровке из сочинений всей современной музыки».

А вот для Виктора Коломийцова «впечатление, произведенное “Поэмой экстаза”, было уже прямо мучительное, гнетущее… ибо нельзя назвать музыкой эту хаотическую… доходящую порой до величайшего градуса “напряженности игру звуков”».

Отдавая должное таланту автора – Скрябин «смел и оригинален», – Семен Кругликов категорически утверждал:

Нельзя слушать Скрябина много раз… Это само безумие, игра в сверхчеловека.

Эпитет «безумие» применялся к творчеству Скрябина и раньше, но только после «Поэмы экстаза» он стал постоянным спутником суждений о его произведениях. Не в последнюю очередь и потому, что вместе с небывало новой и сложной музыкой слушателям был предложен и программный комментарий к ней, составленный со слов композитора философом Борисом Шлёцером:

«“Экстаз” А. Н. Скрябина есть радость свободного действия.

Вселенная есть вечное творчество без цели внешней, без мотивов, – божественная игра мирами. Дух созидающий – вселенная играющая, сам того не сознает, однако, что творчество его абсолютно; он подчинил себе цели, из созидания своего сделал средство. Но чем сильнее бьется пульс жизни, чем быстрее мчатся ритмы ее, тем ярче дух сознает, что он насквозь лишь творчество, само себе довлеющее. Что жизнь его – игра.