У истоков Руси: меж варягом и греком

Так вот, смысл цитаты в том, что «голые факты» превращаются в «историю» интерпретацией этих фактов профессионалами-историками с учетом их идейных взглядов. Это как раз и означает, что история, как я уже говорил, есть интерпретация прошлого, некое представление о нем. Но право на такую интерпретацию, как убеждены авторы процитированного учебника, имеют не всякие там, а только историки. Надо ли напоминать, что в советской действительности историками считались только научные сотрудники Академии наук СССР, имевшие соответствующие ученые звания и занимавшие соответствующие посты в Академии? А самым главным «историком», имевшим неограниченное право на интерпретацию всех «голых фактов», была КПСС в лице ее Политбюро и Генерального секретаря?

С учетом сказанного, упомянутая выше «Комиссия… по противодействию попыткам фальсификации истории…» должна остаться без работы.

Если история – это представление и трактовка, то фальсифицировать ее невозможно. Фальсифицировать можно факты, события, свидетельства, но не представление. Само словосочетание «фальсификация истории» – нонсенс. Но на самом деле Комиссии все же придется потрудиться: в тексте президентского Указа основные задачи Комиссии обозначены в пяти пунктах, и во всех говорится о фальсификации исторических фактов и событий, а не истории как таковой. Так что просто в названии Указа допущена небрежность. Остается только надеяться, что созданная Указом комиссия избежит небрежностей в своей работе.

Теперь осмелюсь еще раз, честное слово – последний, испытать терпение читателя и закончу цитату из вузовского учебника.

«Не означает ли такое наличие различных интерпретаций исторических фактов, что исторической истины нет или их несколько? Нет, не означает. Просто меняются наши представления об истине. Движение науки идет как бы от неполной, относительной истины к более полной. Но абсолютной истины, как известно, не существует, поэтому, пока живет общество, не будет написано и «последней главы» истории».

Опять, если перевести нарочито наукообразно запутанные профессорские сентенции на общечеловеческий язык, то получится, что неизбежность множества различных частных историй примиряется с единственной «официальной» введением конъюнктурного понятия «исторической истины», которое всегда можно подправить, а то и полностью перевернуть вверх тормашками «движением науки от неполной, относительной истины к более полной».