Весы

Многомилостивый Иисус, как солнце правды, сиял над семидесятью апостолами и тридцать седьмому из них по имени Иасон не советовал находить красоту закона в его логике, а справедливость в деяниях в Галилее или в Керкире, которые молодой Иасон успел бы наделать в своём ощущении здоровья, нормальности и только-только подрастающей бороды, а в мастерстве и искусстве художника, с которыми должна изъясняться любая проповедь для хозяинов домов, дабы если те и не приняли бы эту неживую и хрупкую вещь с радостью, то в животе своём, и в лёгких, и в пупе, и в сердце, и в новоприобретённых якшмах ощутили бы таящиеся беды и опасности, выгнали бы Слово Моё и тебя, Иасон, но самозабвенно отдались бы Этому Слову впоследствии, подобно тому как двенадцать апостолов поверили Мне и пошли за Мной, как математики объясняли закон красотою его логики и сами верили в свои объяснения и как примерно год назад судья Меня предупреждал о Моём распятии и верил в своё предупреждение – с такою же верою поверят и хозяева, в чьи дома войдёшь ты, Иасон, твои шестьдесят девять братьев, и ты, любимая, Geliebte, а ещё певица, а ещё бегунья, а ещё крестьянка, ибо вы вчетвером поливали бальзамины вокруг нашего храма, оберегая их от неожиданно яркого сентябрьского солнца своими платьями, пока воин, художник и царь занимались Воздвижением Креста Господня на куполе нашего храма с целью отмыть любые кресты от крови Христа и сломать тем самым ставшие тесными рамки, преодолеть всё застарелC, отжившее и по-манихейски чёрно-белC на благо нового мышления, на тротил для куда более старых вещей, для, скажем так, неандертальского взрыва бомбы в религиозном сознании.

Внутри храма были только двC, я и пришедший сюда учёный, девятнадцатый ламедвовник, и учёный жаловался на свою жену-блудницу за то, что та назыв?т его, как правило, по пятницам «любовником-импотентом со знаком минус» и наруш?т даже зачатки того чувства гармонии и понимания, которC должно присутствовать в любой из семей, пусть даже в новой.

– Она сюда придёт за мной, – кривился учёный. – Я забрал у неё это…

И он положил на скатерть с лошадиной кровью три девятидюймовых гвоздя.

– А где четвёртый? – спросил я.