Пустой

Проведя ноготками по идеальной коже на шеи, девушка сквозь смех спросила: – как тебя зовут, бесстрашный рыцарь?

– Ярост… Ярост Динистрио, – вот уж подловила, как после этого воином зваться! Сгинуть под ударом чужого меча, значит, не страшно, а красавицы нежной испугаться, словно на кота побежала стая собак – запросто! Но то ли болезнь неизвестная, смерть безызвестная, то ли героем пасть, в земле имени отпечаток оставить!

– Что ж, славный герой, защитник безлюдного леса, – Огилт всё посмеивалась и посмеивалась, легко кружа вокруг юноши и дерева прекрасной вишни, всплескивая руками, – не окажешь ли мне честь в прогулке вдоль ручья?

Раздумывая секунды, голубоглазый резво поднял свою сумку и бодро зашагал к водоёму, согласно кивая головой, подзывая к себе новую знакомую.

Не было в его планах никаких гуляний, но почему бы не сделать маленькие поправки? Сегодня на его посту стоит другой солдат, он может погулять, не спеша на службу.

Они обошли водоём молча, идя бок о бок, слишком близко для незнакомцев. Ярост немного отходил в сторону, увеличивая расстояние, но Огилт приближалась вновь, словно её что-то незримое притягивало к нему, благо хоть на шею не вешалась.

– Здесь такая чудесная поляна, ты только посмотри! – девушка сорвалась на бег, оказавшись среди настоящего океана одуванчиков. Неаккуратными движениями она затаптывала некоторые, ломая их некрепкие стебли, пачкая белоснежные лепестки в грязи, – ну же, чего стоишь?

– Почему ты без обуви? – мечник только сейчас заметил отсутствие у новой знакомой туфель.

Её голые стопы были полностью перепачканы, словно она не просто по земле ходила, а копала ямы этими ногами.

Возможно, поэтому её кожа такая холодная? Замёрзла просто, гулять в подобном виде совершенно неудобно. – Примерь мои сапоги.

Темноволосая удивлённо себя оглядывает, а после легко смеётся, подбегая и забирая из чужих рук ботинки.

Кажется, её веселит подобная ситуация. Точно странная…

– Ты такой добрый, это так мило, – конечно же, сапоги оказываются не по размеру и сильно ездят по маленькой ноге, а воин оказывается теперь и сам без обуви, но его переполняет гордость от того, что он способен хоть так оказать кому-то помощь.

Стуча каблуками, Огилт возвращается к ромашкам и громко плюхается в них.