Жизнь

Будто его сердечная боль как-то передалась Марине. Боже мой! Что же она наделала! Убила отца своих детей!

– Глеб! Глебушка?! Проснись, – тормошила она его.

Он безвольно лежал, бледный, холодный. Тело его казалось дряблым, будто обмякли разом все мышцы. Но он дышал. Под веками двигались зрачки.

– Живой! Живой! – зашептала Марина. – Глебушка, хороший мой. Что же я наделала!

Она принесла мокрое полотенце, тоник для снятия макияжа, ватные диски. Отерев его всего полотенцем, укрыла одеялом, смыла косметику.

Потом легла рядом, обняла, прижалась и закрыла глаза.

Они проспали до одиннадцати утра. У Марины с похмелья гудела голова, но она все равно была счастлива. Глеб, растерянно улыбаясь непривычной жизнерадостности жены, и, похоже, ничего не запомнивший из ночных приключений, с аппетитом ел омлет.

– Слушай, а там паштет остался? – спросил он.

– Мне ночью плохо от него было, – соврала она. – Я его выкинула. Прости.

– Так я и думал. Ну какая он баба? «Наташка, Наташка».

Колян и есть.

– В смысле?

– Да прикинь, Колян решил пол сменить. Хочет операцию сделать. Сейчас на каких-то гормонах сидит. А я ему говорю: «Ну какая из тебя баба. Никто не поверит». А он такой: «Спорим, твоя жена ничего не поймет».

– Что-о-о?

– Скажи, ты же его сразу раскусила? Я видел, как ты скептически смотрела на этот паштет.

Маринка, поперхнувшись омлетом, закашлялась, потом засмеялась, но в глазах почему-то стояли слезы.

– Да ладно тебе, – успокаивал муж.

 – Сейчас это легко делается. Я почитал, мужика в бабу переделать вообще фигня: внутрь вывернуть, и делов-то. Наоборот – сложней. Я поэтому и хочу его отговорить. Может, ты ему скажешь, что сразу не поверила, что он баба? А то я не знаю вообще, как с ним теперь дружить.

– Пусть звонит мне, – откашлявшись и утирая слезы, сказала Маринка. – Расскажу ему, что значит быть настоящей женщиной.

А после завтрака, медленно перешедшего сначала в обед, а потом в ужин, играли в Монополию.

Марина, как обычно, выигрывала, у нее скопился значительный капитал, а все остальные то и дело оказывались в долговой яме. У Глеба в кармане зазвонил телефон. Отворачивая экран от Марины, он чуть нахмурился и вышел. Марина заметила и жест, и взгляд, бросив игровую недвижимость на произвол судьбы, крадучись подошла к ванной.

– Наташ, ну че ты звонишь? – шептал Глеб. – Мне неудобно. Перезвоню, как смогу.

Папа – юморист

Мой папа – юморист.