Неокантианство. Седьмой том

Что может быть более кантовским, чем такие высказывания?

В том же месяце, когда этот трактат появился в» NeueThalia*, январь 1792

Шиллер пишет Кёрнеру: «Сейчас я с большим рвением занимаюсь Кантом и философией и многое бы отдал, если бы мог каждый вечер беседовать о них с Вами. Я принял бесповоротное решение не оставлять это занятие, пока не постигну его до конца, даже если это будет стоить мне трех лет. Кстати, я уже многое взял из нее и превратил в свою собственность». В то же время он хочет изучать Локка, Юма и Лейбница.

За обеденным столом у него несколько молодых кантианцев (1 января 1792 г.).[42 - Среди них профессора Нитхаммер и Фишених. Философия Канта была «неиссякаемым источником взаимного общения, учитывая живой интерес, который она вызывала у этих трех людей». Прочная связь сохранялась на протяжении всей их жизни». C. v. Wolzogen, op. cit. p. 234. Шиллер, предположительно, также впервые ознакомился с «Критикой чистого разума» в это время; по крайней мере, он заказал ее экземпляр у книготорговца Крузиуса 16 декабря 1791 года (Schillerbuch Marg. 1832; ср. Tomaschek p. 253, прим. 19).] В своем ответе от 6 января Кёрнер также сожалеет, что они теперь не вместе, и называет «первым импульсом в философии Канта» его, хотя и только «кажущуюся», бесплодность – в то время это обвинение уже выдвигалось против формального идеализма – а вторым, по крайней мере для него, его «отсутствие доказательств»: выражение, которое часто встречается в том же отношении в его письмах. Конечно, когда Кёрнер в том же письме заявляет: «В целом я считаю философию не наукой, а искусством», и далее: «Красота – ее первый закон. Истина – это подчиненная потребность», то легко понять, почему Кант, к которому он, тем не менее, чувствовал новое влечение, не мог полностью удовлетворить его.

Во «второй части» «новой Талии» Шиллер затем опубликовал эссе Ueber die tragische Kunst» («О трагическом искусстве»), которое является продолжением предыдущего.

Мы приведем из него только те отрывки, которые относятся к нашей более близкой теме. Он восхваляет «высокую ценность философии жизни, которая, постоянно ссылаясь на общие законы, сводит на нет чувство нашей индивидуальности». Это «унаследованное духовное настроение» – удел «сильных и философских умов, которые научились подчинять себе эгоистический импульс путем постоянной работы над собой» (с. 451).