Неокантианство. Седьмой том

Точно так же мы должны остерегаться, когда в одиннадцатом из «Писем о Дон Карлосе» (1788) говорится: «Добродетель поступает величественно ради закона» (X 352), мы должны быть осторожны, чтобы не найти в нем позднейшей сознательной систематической точки зрения, выраженной с полной ясностью, или даже признать особое «почитание строгой морали»;[151 - Meurer, Das Verh?ltnis der Schiller’schen zur Knnt’schen Ethik. Freiburg 1880. p. 43.] Ибо в том же письме, напротив, полемизируется против «общих абстракций», до которых поднимается маркиз Поза и «все те, кто находится на одном пути с ним», против «опасного руководства универсальных идей разума», которые человек «искусственно создал» для себя, в пользу гораздо более безопасных «побуждений сердца» или «уже присутствующего и индивидуального чувства добра и зла»; «ибо ничто не ведет к добру, что не является естественным» (ibid.

S. 355). Таким образом, вместо закона именно естественное чувство становится высшим моральным критерием.[152 - Tomaschek 8. 36.] Предложение в «Законодательстве Ликурга и Солона»: «Благороднейшая прерогатива человеческой природы – определять себя и делать добро ради добра», также кажется нам слишком общим, чтобы оправдать предположение о прямом кантовском влиянии, особенно если учесть время и контекст:[153 - Аналогично Meurer а.  а. О 8. 43 f.] так как мы можем лишь с большой осторожностью предполагать подобные отношения из докантовского периода Шиллера.[154 - Руководствуясь вышеупомянутым стремлением не предполагать о влиянии Канта на Шиллера ничего более определенного, чем то, что может быть ясно и определенно доказано, мы поэтому намеренно обошли в исторической части нашего трактата (см. вопросы 5 и 6) известный отрывок из письма к Кёрнеру от 10 сентября 1787 года, в котором Данксель (WienerJahrbuchderLitteratur 1848. p. 8) полагает признать самое раннее влияние Канта на Шиллера. Ведь когда Шиллер заявляет здесь: «У меня есть только один стандарт морали, и я считаю его самым строгим: 1 поступок, который я совершаю, имеет хорошие или плохие последствия для мира, если он общий?», то чувствуется, что о Канте напоминает приложенное условие; на наш взгляд, один только акцент на (хороших и плохих) «последствиях» позволяет предположить прямое кантовское влияние (ср. Ueberweg 8. 147). – Мы также не можем, вместе с Томашеком (8. 32 f.), почувствовать первое «сильное дыхание кантовского духа» на последних страницах «Теософии Юлиуса». Суждение Уэбервега более благоприятно на стр. 89—91 и 146 f.