Втора. Иллюзия жизни. Том 1

Строй рассыпался, вся обойма умчалась по своим делам, а мне нельзя-я-я, вводи в курс дела новичка: спать будешь здесь, в тумбочке можно хранить…, подъем в пол седьмого…, твое место в обойме № десять, туалет в конце коридора. И ответы на тысячу зачем и почему. Интеграл крутился рядом, потом не выдержал, подошел к новому и указывая пальцем на огромный рюкзак, спросил:

– Это что…? Это зачем?

– Лаборатория, – ответил новичок.

– Можешь сдать лишнюю одежду в склад тете Дусе.

Так закончив с наставлениями, этой фразой я закончила вводный инструктаж.

– В общем! Добро пожаловать! Располагайся.

Интеграл уже приспосабливался посмотреть лабораторию, но не тут то это было; Никита подскочил и закрыл рюкзак, как Матросов амбразуру, своей мощной грудью. Сразу признав меня старшей, он обратился ко мне, почти по уставу:

– Товарищ командир! Распорядитесь, чтобы мне выделили помещение, под лабораторию.

У меня отпала челюсть. Первым среагировал Интеграл, и нервно захихикав, выскочил на улицу. Я еще была в ауте.

– И чтобы это помещение было хорошо вентилируемое, желательно принудительная вентиляция, – добавил новенький.

– А ты не опух, а ты не обор…?

Слова застряли в моем горле. И тогда я поняла, что эта лаборатория у него будет.

– Хорошо, я вашу просьбу передам по инстанции, – холодно ответила я, и с тех пор к новичку обращалась только на Вы.

Пока Никита располагался и обживался, я через колючку, поперлась искать командира или дежурного по части. Услышав просьбу новичка, реакция командира совсем не отличалась от моей, только в более полном варианте

– А, он не опух…?

Но увидев перед собой двенадцатилетнюю девчонку, споткнулся на слове и закашлялся.

– Хорошо, примем к сведенью, – ответил военный и я ретировалась в казарму.

Через два часа вертушка приперла личного инструктора Никиты. Это был кадр, который полностью разрушал весь институт власти круглоголовых. Во-первых, не признавал халатов, громко говорил, постоянно с кем-то ругался, всех оскорблял, то кацапами, то москалями клятыми.

Особо доставалось военным. Голова у него была побрита на лысо, а на самой верхушке длиннющий клок волос, который он называл – оселедец. Ко мне же он почему-то обращался вежливо и зачастую, из уважения, переходил частично на русский язык.

– Дивчина, а где ты спрятала маленький кусочек дерьма, что себя называет Никитою?

Сам задавал вопрос, сам на него отвечал, сам же находил подопечного и за ухо тащил в контору.