Последний лопатинец

Любишь меня или нет?

– Что любовь-то – железка раскалённая. Пока пышет – душа живёт, а остыла – уже не перековать. Да и сам видишь, занята я, сынишка вон подрос, мужа моего за отца почитает. Поздно.

– Что-то он на студента-то не очень похож.

– Чего ты дерзишь, Толя, я и так обиженная, меня уж больше никто обидеть не сможет. Это и не студент вовсе, другой человек. Сошлись, живём. Прощай, Толя.

– Прощай, Тоня.

Антонина встала и ушла. Больше её Анатолий не видел…

Затянувшееся молчание прервала Наталья:

– Видать, однолюб ты, Натолька.

– Что ж поделаешь, если я таким уродом уродился, тётка Наталья. – Анатолий поднял голову. – Вы же знаете, сколько раз я с разными бабёнками сходился. Нет, не принимает их моя душа. Лежим, бывало, в кровати, а я об Антонине думаю, всё лицо её мне чудится, смех да песни её слышу. И так тошно мне бывало, что судьба моя с Антониной не сложилась. Может, оттого с приживалками этими и детей у меня не было. – Анатолий оживился, по лошадиному замотал головой, словно стряживая с себя всё прошлое, закричал с отчаянием в голосе: – Эх, тётка Наталья, дядя Тихон, наливайте-ка ещё! Помянем мою жизнь непутёвую!

В этот день святой Пасхи Натолька уснул в доме соседей.

Наталья уложила его на старый диван, накрыла одеялом, словно родного сына. Да почему словно, за последние годы, когда опустела вся деревня, он и стал им самым родным человеком, сыном, можно сказать. Да и сам Натолька почитал стариков Ехлаковых за мать и отца.

3

Весна вошла в полную силу, раздобрела, словно забеременевшая молодуха.

Лес, окружавший Лопаты, затенился первой листвой, снега, лежавшие в оврагах и буераках, окончательно стаяли, стекли водами в речку, в озеро, в котором проснулись караси.

Тихон, вставший сегодня раньше Натальи, через окно видел, как Анатолий с удочками и банкой с червями спускался по склону – видать, на рыбалку. Сходил бы и сам, но в последнее время ходули стали совсем негодными – пройдёшь всего ничего, а в них тяжести, словно к каждой по двухпудовой гире привязано.

С горки-то ничего, легко, а вот на гору подниматься – каторга. «Ладно, схожу всё равно как-нибудь», – подумал Тихон. Уж очень любил он посидеть на зорьке у воды, не столько ради рыбы, а для удовольствия и пустого созерцания.

Придёшь к озеру, а на нём ни рябинки, словно стеклом застелено. По поверхности кое-где водомерки бегают, у носа комары зудят, в камышах лягушки урчат, а перед глазами два неба: одно наверху, другое в озере.