Помнит ли мир спасенный?

Характерно, что подобные собрания были обязаны проводить даже воспитательницы детских садов и кладбищенские могильщики…

В период так называемой «перестройки», в 1986 году, будучи прокурором Каякентского района республики Дагестан, Тажутдин Тагирович ознакомился с директивой политбюро ВКП(б) от 3 октября 1929 года, изданной под грифом «Секретно», о «Применении против кулаков решительных мер вплоть до расстрела». В этих условиях от предстоящих репрессий не мог спасти даже добровольный отказ от имущества и согласие вступить в колхоз.

Людей обрекли на ссылку не за то, что они совершили, а за то, что гипотетически могли бы содеять.

27 декабря Сталин выступил с «исторической» речью на конференции аграрников-марксистов, в которой выдвинул лозунг «ликвидации кулачества как класса»: «Раскулачивать не только можно, но и необходимо. Снявши голову, по волосам не плачут». Он назвал «смешным» вопрос, можно ли пускать «кулака» в колхоз: «Конечно, нельзя, так как он – заклятый враг колхозного движения».

30 января 1930 года появился главный документ, ставший основанием для раскулачивания и определивший его параметры: постановление политбюро «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». Примечательно, что ходе коллективизации вопрос, кого считать кулаком, был полностью отдан на откуп местным властям. А это вело к еще большему своеволию и несправедливости.

Бижамов Тагир Бийарсланович (слева) с родственником Шанавазовым Залимханом.

1933 г.

Главными регионами расселения тех лиц, кого сейчас называют «сельскими предпринимателями» были Новосибирская, Тюменская, Томская, Архангельская области, Красноярский край, Урал и Казахстан. Ссыльных, в том числе и родителей Тажутдина Тагировича, в Казахстан везли зимой в товарных вагонах по 40 человек. На узловых станциях составы неделями стояли без движения. Люди до назначенных им мест добирались от железной дороги в десятки, а то и сотни километров, иногда пешком.

По прибытии размещались в бараках с трехъярусными нарами по несколько сотен человек, и это в лучшем случае.

Имел ли отец Тажутдина обиду на державный трон, на авторитаризм, высшим субъектом которого было государство и его институты принуждения и репрессий? Конечно! Он испытывал естественную человеческую реакцию на воспринимаемое как несправедливое ущемление его прав, причиненные оскорбления и последовавшие за этим скитания и невзгоды его семьи.