Письма о кантианской философии. Перевел с немецкого Антонов Валерий

Но как возможно последовательное определение этого важного фундаментального понятия: до тех пор, пока у нас нет ничего, кроме спорных мнений об отношении чувственного импульса к самодеятельности разума? До тех пор, пока у самостоятельно мыслящих людей существуют разногласия относительно существенного различия и существенной связи между чувственностью и разумом, и, следовательно, остаются совершенно нерешенными те пункты, на основании которых только и можно определить характер требований чувственности, основанных на нашей потребности, и ограничения этих требований, основанных на положительной силе нашего духа? До тех пор, пока у нас нет науки, основанной на общепризнанном принципе, о первоначальном учреждении нашего воображения и способности познания, чтобы показать?

Поэтому шок от области естественного права и всех связанных с ним областей позитивного права должен либо продолжаться вечно, либо ускорить открытие и признание этой новой науки, без которой невозможно будет объединить самостоятельно мыслящих людей на первом принципе естественного права или даже на каком-либо определенном понятии права вообще.

Нелегко было бы признать незаменимость упомянутой новой науки для основания нравственности, о которой нельзя повторять достаточно часто, что она стоит на непоколебимом фундаменте и уже доведена до доказательства, мало чем уступающего математическому.

«Природа, – говорят, – сделала бы очень плохо для благосостояния человечества и для своих великих намерений по отношению к нему, если бы она оставила необходимое знание морального закона для спекуляций и споров философов».

В самом деле, мораль заявляет о своем присутствии и отсутствии в человеческих поступках недвусмысленными, приятными и малоприятными предчувствиями, против которых даже долгая привычка к дыхательной трубе вряд ли может достаточно закалить, в то время как та же самая мораль вызывает непонимание и споры, как только человек пытается постичь ее разумом.

Люди самых низших классов и мальчики, едва вышедшие из детского возраста, не только умеют отличать нравственные поступки от безнравственных, но и точно указывать степени нравственности; стоит только ясно и определенно представить им внешние обстоятельства нравственного поступка.