Письма о кантианской философии. Перевел с немецкого Антонов Валерий

Уже то, что мы покончили со старым прискорбным заблуждением разума, неверно оценивающего самого себя, которое, как ни неизбежно оно было для человеческого духа на долгом и трудном пути, пройденном им к научному познанию своих возможностей, принадлежит, тем не менее, к числу величайших зол, от которых когда-либо страдало человечество, было бы небольшой заслугой нашего века; непонимание, которое в течение тысячелетий приносило несчастья всем существам в мире, подвергало культурные народы кровавой и бескровной вражде ортодоксии и гетеродоксии, порождало неверие и суеверие, растрачивало энергию стольких прекрасных умов в бесполезных спорах и ссорах и, казалось, всегда сохраняло все свои печальные последствия; – Не малой заслугой нашего века было бы, говорю я, извлечь это недоразумение из тьмы спутанных понятий, и» тем самым поставить проблему, разрешение которой обещает не что иное, как общепризнанные реальные принципы наших обязанностей и прав в этой жизни, – и общепризнанное основание наших надежд на жизнь грядущую, конец всех философских и теологических ересей, а в области спекулятивной философии – вечный мир, о котором еще не мечтал Сен-Пьер.

Но как? даже если решение этой великой проблемы было отложено до нашего века, который подходит к концу? Что, если бы большая часть хороших философов, занимающихся философией, согласилась бы на общеприменимые принципы до того, как она будет полностью завершена в Германии? А что, если эти, которые отныне перестали работать друг против друга, не зная об этом или не желая, с объединенными силами, без какого-либо соглашения, увеличатся, чтобы отстаивать универсально значимое в целом? Вряд ли можно было возложить более яркую корону на достойных людей нашего века; и Германия могла открыть дело своего высокого занятия, чем будущая европейская школа, без более тщательного и целенаправленного начинания.

Я знаю, дорогой друг, что мои надежды должны показаться вам восторженными. Ведь до сих пор я не мог показать вам ничего, кроме нынешней потребности в объекте этих надежд, которая сейчас больше, чем когда-либо.