Последний фронтовик

Не дай Бог, трусость пришьют или, что ещё хуже, сотрудничество с немцами. Расстреляют. Поняли? Слушайте, мужики, у вас пожрать есть что-нибудь, а то я почти сутки маковой росинки в рот не брал. Перед боем есть почему-то не хотелось, а сидор свой я потерял – в окопе, наверно, завалило. Там все мои продовольственные припасы остались. Немцы, суки, наверно, жрут.

Поели сухарей с салом, рыбных консервов. Еда и усталость сморили их на несколько часов. Проснулись к вечеру. Кубышкин посмотрел на часы, предложил:

– Ну, что, выбираться надо.

В ночь-то оно гоже. Немцы дрыхнуть будут. Я понимаю, нам идти направо надо, там, как я помню, деревушка какая-то стоит. Может, там наши.

– Ага, или немцы, – добавил Четвериков.

– Может, и немцы, – согласился сержант. – Там видно будет.

Последние лучи солнца сверкнули на медали сержанта. Ема прищёлкнул языком:

– Э, да ты, сержант, видать, бывалый. У тебя вон «За отвагу» грудь прикрывает.

Кубышкин вздохнул:

– Так уж вышло, что из одной войны – финской, да сразу в другую.

 – Он грязно выматерился. – Достали враги, со всех сторон лезут, гады. Ну, что, идти надо.

Стылая октябрьская ночь покрыла троих бойцов, но предательская тишина, в которой каждый шаг отзывался в воздухе плеском воды и чмоканьем болотной жижи, которые нарушали гармонию ночной природы. Часа через три, когда по открытой воде по пояс они подбирались к камышам, раздались выстрелы из автомата, и над их головами прошелестел рой пуль. Они присели в воду по самую шейку.

Ефим прошептал:

– Интересно, кто это: немцы или наши?

Сержант не успокоил:

– Автомат немецкий, слышал? у него редкие выстрелы. Ладно, давай забирай правее, не стоят же они вокруг всего болота.

– Холодно, мужики, – простонал Ефим, лязгая зубами, чувствуя, что онемевшие губы и челюсть еле повинуются ему. – Вмёрзнем мы в это болото, матть её.

Но его уже никто не слушал, сержант и Четвериков забирали вправо, помогая себе гребками рук. Над головой вдруг загудел неизвестно откуда взявшийся ветер, заставляя скрипеть, шуметь высокие сосны и неся холод.

Наконец, выбрались, к частому чапыжнику, прислушались – тихо.

– Выбрались мы или нет? – с дрожью в голосе спросил неизвестно кого Тимофей.

– Переодевайтесь в сухое, а то простудимся – сгинем, – приказал Кубышкин и метнулся в сторону. – Ждите, я скоро.

Ефим и Тимофей отжали галифе, шинели, вылили из сапог воду, намотали на ноги сменные портянки, потоптались, чтобы согреться.