Йага

– Всё возьми, хозяин тонколистный! Всё возьми! Ты кормишь зверей и птиц, ты силу родишь невиданную, ты тайны хранишь неслыханные. Всё возьми, но одари меня наследником!

И лес взял. Взял всё, что предлагал ему проситель, а после взял и ещё больше.

Не стало хозяйства, сгорел овин, полегли коровы. Не стало и самого Огонька. Сгорел, как лучина. И на другой день после того, как заколотили смертный короб, Желана почуяла под сердцем ношу.

Она брела, не разбирая дороги. Не шарахалась от ночных хищников, шуршащих в зарослях.

Не чуяла холода и голода. Да и ничего уже не чуяла, с самого рождения дочери. С самого того страшного дня, как увидела лес в её глазах вместо бесконечной синевы мужниных очей.

Дуб стоял на прежнем месте. Что ему, дубу? Он стоял здесь раньше, чем родился прадед Желаны, останется стоять и тогда, когда она сама по земле ходить перестанет. Быть может, случится то совсем уже скоро.

Она развернула одеяльце. Дочь и не поёжилась – ей ночная прохлада была что платок шерстяной.

Коснулась губами лба младенчика и опустила в густую траву. Припала на колени, прильнула теменем к выступающему над землёй дубовому корню.

– Забери! Забери свой дар! – Казалось, все слёзы Желана выплакала, ан нет – покатились по щекам, горючие. – Забери, что дал, и верни мне милого! Не жить мне без него, не радоваться солнышку!

Но дуб ничего не ответил. Не ответил и лес, только, кажется, темнота, обступившая женщину, стала гуще.

Она до боли закусила себе руку, чтоб не закричать.

Потянулась к дочери… отдёрнула пальцы.

Повернулась и пошла, не оглядываясь.

Оттого не увидала, как мягкая чернота укутала ребёнка, как зашевелились, выпутываясь из корней, лохматые нечистики, как устроилась на груди у ребёнка и завела песнь старая жаба.

Она брела по лесу, качаясь, и не чаяла выбраться.

Глава 1

Лесная хозяйка

Семнадцать лет спустя

Лес не то чтобы считался гиблым местом, но ходить в него без надобности всё ж опасались.

А уж в такой час, когда мёртвый лунный свет обливает нагие деревья, когда поганки мерцают ядовитыми слезами, когда всякий скрип ветки чудится плачем русалки…

Вот только бредущая по чаще девица леса не страшилась. Не страшилась она и ползучих гадов, что пока не успели спрятаться на зиму в норы. Шла босиком.

Голодные волчьи глаза, наблюдающие за нею из-за облезлого орешника, девица приметила, но даже с тропы не свернула.