Единственные

Но в Савеловке растить ребенка – лучше уж в лесу землянку выкопать. Спрашивайте всех – не сдается ли комната.

Илона поняла – переговоры насчет комнатушки в общаге потеряли смысл, потому что Анну Ильиничну туда разве что в гости пустят.

– Работу для Анны Ильиничны я уже нашла – будет дежурить у нас на телетайпе. Сейчас поведу ее к Бекасову. Там, правда, спятить можно, но ничего другого придумать не могу.

В телетайпной стояли шесть агрегатов, и когда все сразу начинали трещать и гнать ленту – уши закладывало.

Потом Лида рассказала:

– Мама в Березине только затем оставалась, чтобы за папой смотреть. А теперь… теперь – вот… папы больше нет… У нас там домик, она его продаст, попробуем встать на очередь на кооперативную квартиру.

– Она тебя не ругала? – спросила Илона, имея в виду беременность.

– Ну, поругала немного, потом сказала: что мы, вдвоем твою ляльку не поднимем? И все, больше даже не вспоминала.

Илона поймала себя на зависти – ее собственная мать, узнав про беременность дочки, устроила бы из этого праздник на весь город.

И слово «аборт» твердила бы двадцать четыре часа в сутки.

Потом Илону позвали к телефону.

Звонил отец, предлагал встретиться. И встретиться было просто необходимо – Илона по нему скучала. До нее понемногу стало доходить, что семья держалась лишь на доброте и уступчивости отца.

Он встретил дочку возле редакции и вручил картонную коробку, завернутую в газету и перевязанную веревочкой с петлей, чтобы удобнее нести.

– Вот, с Новым годом, значит… Ты как-то говорила, что хочешь, ну так получай…

– Что это, папа?

Открывать на улице, под снегопадом, было как-то не с руки.

– Увидишь. Как там мама?

– Да никак…

Мать действительно была «никак» – ходила на службу, смотрела телевизор, с дочерью говорила лишь по мере необходимости, всем видом показывая: я хотела, как лучше, а меня незаслуженно обидели.

И по вечерам, сидя перед телевизором, демонстративно резала газеты на квадратики – для туалета. Раньше эту работу выполнял отец. А сейчас она стала чем-то вроде символа незаслуженного женского одиночества.

– Илуська, ты там с ней помягче… Я тебя знаю, ты характером не в меня, а скорее в нее уродилась.

– Лучше бы в тебя. Папа, у тебя пуговица вот-вот оторвется.

– Я знаю.

Отец сам оторвал пуговицу и сунул в карман.