Наследница тамплиеров

– Расписку пишите! – потребовал лысый господин.

Расписка была самая простая: в том, что барон фон Апфельдорн получил в уплату за каменную плиту, имеющую историческую ценность, с резьбой, изображающей двух всадников на одном коне, тысячу четыреста пятьдесят рублей. На самом деле потрачено было куда больше, но лысый господин разумно рассудил: если поставить истинную сумму, то расписка ввергнет юристов, в случае судебного процесса, в великое недоумение. В расписке он назвал себя Вернером фон Рейенталем.

Поставив росчерк, барон навис над плитой, чуть ли не носом тычась в каменную резьбу.

– Они могли, мы ведь долго ждали… – пробормотал он. – А что, если это не те монеты? Господин Вернер, давайте попробуем другие!

– Пожалуй…

Монеты из других конвертов были уложены в лунки. Барон стал зажигать свечи, и тут случился спор: если монеты – новые, то и свечи должны быть новые, так решил лысый господин, а барон не понимал его логики. Однако новые свечи были вставлены в подсвечники, керосиновая лампа потушена, ритуал начался с самого начала – с латинских молитв, хождения вокруг плиты, махания руками над свечками и, естественно, заклинания.

Лысый господин вдруг заметил, что перестал ощущать запахи. Запахов в старой усадьбе было много – пыли, гнили, кошачьих проказ, и это еще не считая кухонных.

Барон же понял, что оглох. Голос лысого господина сделался сперва далеким, еле слышным, потом и вовсе пропал.

При этом лысый господин ощутил прикосновение к груди и животу, словно бы лег лицом вниз на постель.

А барон, напротив, ощутил такое же прикосновение к спине и даже сделал шаг вперед, но оно никуда не делось.

Оба испугались, но ритуал продолжался.

При этом поразительные мысли лезли им в головы. Казалось бы, нужно сосредоточиться на латинских словах, выговаривая их четко и правильно, влагая в них всю силу души. Но барон вдруг представил себе Гриету – как она ложится в постель, сняв все, кроме рубахи и вязаных толстых чулок с цветным узором.

Лысый господин же увидел сорокалетнюю даму, которая точно так же раздевалась перед ним, но он был в тот миг семнадцатилетним гимназистом, не желавшим пойти с однокашниками в бордель из брезгливости, а желавшим именно светскую красавицу, о которой ходили слухи, что-де немало себе позволяет.

Это было совершенно некстати.

Вдруг на плите, не дожидаясь торжественного «Да будет так!», вспыхнула большая голубая искра. Одновременно все три свечи погасли.