Сабля князя Пожарского

Это был последний за весну груз такого рода – местные крестьяне трудились в штольнях зимой, до начала полевых работ, и все, что было выработано, уже попало в руки каменщикам, строящим новую Москву.

Павлик Бусурман вздыхал, охал и мотал головой – да так, что водяная россыпь летела во все стороны, а вороные кудри становились дыбом и трепыхались.

– Опамятовался? – спросил Чекмай.

– Нет. Башка совсем дурная.

– Хорошо хоть, не врешь, – сказал ему Гаврила. – Что стряслось-то?

– Я его порешу.

– Кого, свет?

– Бакалду.

– А Бакалда кто таков?

Павлик только рукой махнул.

– Дядька Чекмай, негоже ему тут телешом стоять, – сказал тогда Гаврила.

– Я ему не мамка, чтобы ручки в рукавчики вдевать. Да и ты тоже. Кто кашу заварил – тот пусть и расхлебывает.

– Я его к дядьке Митрию отведу. Замерзнет на ветру – привяжется к нему гнилая горячка.

– Дядька Митрий, как придет домой, его тут же усадит в шахматы играть.

– Шахматы? – спросил Бусурман. – Это мы можем!

– Ну, веди, – вздохнув, позволил Чекмай.

Ему было жаль красивого молодца, но он знал особую способность пьющих людей садиться на шею тем, кто их жалеет. А Митя был из жалостливых. Однако дом ведет Настасья – этой на шею не сядешь и ножки не свесишь!

Настасья, овдовев и будучи долгое время под строгой опекой свекра, почти отучилась что-то для себя решать и действовать. Замужество ее преобразило – она вдруг поняла, что Митя станет приносить и отдавать жалованье, тратить же по своему усмотрению – она! Оказалось, для женщины это много значит.

Княгиня Пожарская, сладившая этот брак, примерно так себе и представляла семейную жизнь чудака, заядлого игрока в шахматы и способного резчика по дереву Мити, плохого она бы другу Чекмая не сотворила.

Пообещав устроить Павлика в чулане и бегом бежать на княжий двор, Гаврила стремительно увел его, а Чекмай остался на берегу и стоял бездумно, подставив лицо солнечным лучам. Зима вроде выдалась не слишком бурная, откуда же эта усталость? Наконец сказываются годы?

Вешний душистый воздух, и серебряная рябь на воде, и звонкая перекличка босоногих парнишек, и внезапный мощный бас дьякона, который, стоя в лодке, переправлялся из Замоскворечья и окликал знакомцев на берегу… Тот безмятежный мир, за который воевали… Воевал-то ты, а достался он – другим…

Ермачко Смирной и Мамлей Ластуха.

Что за птица Ермачко – еще неведомо; вполне может статься, что сделался питухом, царева кабака отшельником.