Рижский редут

Это меня совершенно изумило, и я, кое-как успокоив свою невесту, осторожно спросил ее – как же она собирается жить со мной и рожать мне детей?

Оказалось, к этому вопросу Натали отлично готова!

– Сашенька, я читала «Наставления женатому духовенству», мне матушка Ксения давала, я выпросила! Там все так разумно! Священник, который уж точно живет по-христиански и соблюдает все посты, может сближаться с женой только восемьдесят два раза в год. Если ты прибавишь роды, беременность, кормление, то найдешь, что в течение трех лет священник сближается с женой только тридцать раз в год.

Это менее трех раз в месяц! И когда мы поженимся, мы будем поступать, как они!

Услышав эту арифметику, я содрогнулся. Меня поразило, до чего же может довести молодую, красивую и пылкую женщину отвращение к мужу – Натали даже взялась за математические расчеты.

– Но я не знаю так хорошо священников, и когда моя обожаемая Натали будет мне принадлежать, я чаще буду доставлять себе блаженство, – запинаясь, возразил я, – величайшее, когда любят, как я люблю тебя, безумно.

– Но, Сашенька, мы будем счастливы и без того, что ты зовешь блаженством!

Будущее, которое и без того казалось мне смутным и полным тревог, обернулось совсем неожиданной стороной – то единственное, что оправдывало бы наш союз, если не в глазах света, то хоть в глазах друзей наших, оказалось из этого союза изъято и выброшено, как ненужный и отвратительный хлам.

Не желая ссориться с любимой, я стал развлекать ее магнитом и связанными с ним историями.

Я рассказал, как после бурной грозы у Ионических островов компасы наши размагнитились, зато дивным образом намагнитились пушки, так что к ним стали прилипать железные предметы, и мой удалой дядюшка Артамон, которого Натали хорошо знала, развлекался тем, что лепил к пушечным бокам все, что полагал железным, пока не утопил свои карманные часы.

Июльские вечера долги – я не сразу сообразил, что ночь уже наступила. А когда я вспомнил, что дома меня ждет Анхен, то засуетился и весьма неуклюже откланялся.

От Песочной улицы до Малярной бежать вроде и недалеко, но выбрать самый короткий путь мудрено – так причудливо загибаются улицы. Я спешил к себе, моля Бога, чтобы Анхен дождалась, иначе наутро она подстережет меня и поднимет шум. В громкости ее голоса я уже убедился.

Голубая дверь с белыми вазонами и лентами оказалась открыта. Очевидно, герр Шмидт, измученный земляными работами, позабыл задвинуть засов.