Верховный тайный Совет. Первый полицейместер

В 1708 среди недовольных ходили слухи, что царевич также недоволен, окружил себя казаками, которые по его велению наказывают бояр царских потаковниками, и говорит, будто бы и ему государь не батюшка и не царь.

1698 «Письмо твое (пишет, между прочим, Монарх к Князю Ромодановскому). «Июня 17 дня писанное, мне отдано, в котором пишеш ваша милость, что семяИвана Михайловичаростет. Я прошу вас быть крепким, а кроме сего ничем сей огонь угасить не можно. (Сочинение Н. Н. Голикова. Т. 2) Посвящено письмо было восстанию стрельцов, которых обвиняли в том, «что они имели ужасное намерение зажечь Москву, истребить Немцев и возвести на престол до возраста» царевича Алексея Петровича».

(Сочинение Н. Н. Голикова. Т. 2)

Крепостная помещика Кикина на допросе в 1718 свидетельствовала: «Государь не русской породы и не царя Алексея Михайловича сын; взят во младенчестве из немецкой слободы у иноземца по обмену. Царица-де родила царевну, и вместо царевны взяли ево, государя, и царевну отдали вместо ево».

(Голикова Н. Б.)

Марешаль писал, что Петр I в 1702 приказал казнить царевича, попытавшегося по просьбе духовенства и бояр подать отцу челобитную против иностранцев. По мнению Марешаля, Петр – это «живодер человеческой кожи, своего рода палач, развратный муж, плохой отец и детоубийца, гнусный в своих удовольствиях, хищный зверь в своей мстительности, покорный подражатель других тиранов, лицемерный деспот…». (Marechal P.-S. Histoire de la Russie, reduite aux seuls faits importants.

Londres-Paris. 1802) Заключая «в трех словах» историю царствования Петра: «Он устранил своего брата, заключил в тюрьму свою сестру и отрубил голову своему старшему сыну Алексею». (Мезин С. А. Взгляд из Европы)

«Еще ужаснейший опыт его таковой его ревностной любви к отечеству, в пользу коего сей отец отечества сам собою хотел пожертвовать, явствует из его в кабинете находящегося своеручного письма к Правительствующему сенату в Петербург из лагеря при Пруте 1711 года, когда он со своею армиею по несчастному случаю был 100 000 турками окружен и все дороги к привозу съестных припасов были ему пресечены.

В сих опасных и почти отчаянных обстоятельствах, от коих он, по-видимому, никоим образом спасти себя не мог, кроме особенного чуда, пекся он больше об отечестве, нежели о себе самом, не взирая на то, что он видел пред собою очевидную опасность либо попасться в турецкий плен, или совсем погибнуть.