На Пути к Человекии

Но всё же удерживал в себе не очень — то порой ясно ощущаемую (да простится столь громкое слово!) цитадель человечности, выстроенную во мне добрыми и светлыми людьми всех эпох и народов, добытую самими знаниями, а равно — солнечным светом, далью дня и глубиной ночи.

Это сейчас я хорошо знаю: я отстаивал в себе человека!

(1987 г.)

Я. Если от моего счастья не становится лучше другим — это всего лишь тупое, равнодушное благоденствие.

(1987 г.)

Я истосковался по людям, кто вменил себе навечно в высшую человеческую обязанность — думать! До чего надоело толкаться среди безголовья и бездумья и кофием себя подхлёстывать да невнятно обнадёживать, что время ещё есть и призовёт оно однажды! Всё лишь разновидность злостного самоубийства.

Жить хочется с толком и в полноте человеческой пользы от себя. В душевном здравии работника человечества, а не задавленным окрестными традициями, правилами и усилиями официальных граждан, маловразумительным даже для себя самого имяреком.

Иллюзия деятельности, достаточная для процветания посредственности, — мучительная смерть нормально развитому уму.

(1987 г.)

Я не просто битый — из группы чрезвычайно повышенного риска!

Мои товарищи во все времена и у всех народов либо вынуждены кончить жизнь самоубийством, как Гаршин или Маяковский, либо досрочно гибнут от инфаркта, либо спиваются, сходят с ума, сламываются необратимо, либо проваливаются в яростное увлечение какой — нибудь философской крайностью.

Всё, как в штрафной роте, — немногие благополучно дотягивают до срока.

(1990 г.)

Я — атеист уже потому, что мне тесно в любой из религий. А исповедовать все вместе в лучшей их части не дозволит ни одна, ни один из их священников и правоверных!

(1990 г.)

В девяностые

В девяностые — разгромные

Я не нашёл своей родины среди доставшихся людей во всех уголках Отечества и в странах, где побывал. Возможно, она возникала в прошлом. Возможно, всё в будущем.

Если я человек, то привязанность к земному небу, к воде, далям, степям, к живой застылости гор не отменяет чуждости большинства встреченных людей. Только проблески! Эта чуждость — в неодолимой разности языка. Принимая их язык, я начинал терять себя. Пытаясь обучить своему, изначальнейше открытому для тепла и света, доброжелательному, я ещё больше изматываюсь в безнадёжных тратах. Всё так, будто моей родины на этой планете и вовсе нет.