Вигнолийский замок

Я не доверяю жертвам возвышенных чувств. Посидишь под замком, пока мы от девицы не избавимся. Так будет лучше для всех.

Я пристроил новоявленного Ромео в крепкую камеру для провинившихся и незамедлительно нанес визит магичке. Меня сопровождали Никер и Вероника-ключница, та самая, которую я как-то спас от костра.

По пути меня настиг кузнец, который притащил образцы новой стали. Он клялся, что теперь только выпущенная в упор стрела пробьет доспехи. Мне верилось с трудом, кузнец всегда привирал, но я поощрял опыты в этом направлении, ведь единственная рана, которую я получил за последнее время, была именно от стрелы.

Виолетта обитала в просторной светлой комнате на третьем этаже. Дверь туда запиралась на засов снаружи, но в остальном помещение было что надо: большая кровать, круглый стол, стулья с мягкими спинками, шкаф с книгами, в основном с рассказами о путешествиях, пьесами и рыцарскими романами… я считал, что принял магичку по высшему разряду. Около двери сидел Жерар, приятель Инкара.

Мы вошли без предупреждения.

Я сразу развалился на стуле, Никер встал рядом, а Вероника скромно пристроилась у стены рядом с длинным красным гобеленом, наверное, изображающим победу древнего рыцаря Гильга над разумным сфинксом-големом Хумбой.

– Чем обязана столь позднему визиту? – магичка читала, сидя на кровати, и при виде нас отложила книгу в сторону.

– Обмен состоится через два дня, – без предисловий заявил я, рассматривая большие карие глаза. – Мой человек отнес весточку Прасту. Барон поначалу не хотел соглашаться ни на какой обмен, но виконт Лист сумел его переубедить.

Виконт испытывает к тебе большие и нежные чувства. Ты пользуешься популярностью у мужчин.

– Господин барон, я никогда не встречала большего грубияна, чем вы, – кротко ответила Виолетта, сложив белые руки на груди.

– Не угодно ли отобедать? – спросил я. – У нас сегодня на обед чай с ядом. А ужина не будет, после чая с ядом он не понадобится, на ужине сэкономим.

Магичка вспыхнула и отвернула лицо, наверное, чтобы я не заметил выражение страха и раздражения.

– Этот разговор очень занятен, – я повернулся к Никеру. – Она обвиняет меня в грубости, а сама хотела травануть пару сотен человек. Грубость – это плохо, а массовое убийство – ничего так, нормально. Напоминает одного нашего знакомого жреца, который упрекал меня в аморальности, а сам по ночам…

– Арт! Не при даме же! – Никер густо покраснел.

– И ты туда же! – я обвиняюще нацелил на поэта указательный палец.