«Growing up». Взросление неизбежно

– Ты что – то еще хочешь сказать? Имя свое скажи.

– Аня.

– Ну что ж, в таком случае давай попьем чаю. Где ты меня увидела?

– В метро. Ты слишком жалостливо смотрел в какую – то книгу.

– Это был мой собственный сценарий. (Пауза). Знаешь, у меня сейчас есть предположение, что ты обязательно взорвешь мое сознание.

– Я тебя не понимаю.

– Ты точно моя муза. Сейчас я очень хочу тебя потрогать, ощутить мягкость твоей души, посмотреть твои богемные творения. Ты однозначно меня вдохновляешь.

– Твои медовые печенья тоже сильно меня вдохновляют.

Мне интересно, что ты за человек, какое в тебе двуличие.

– Двуличие? Я – писатель, во мне лишь картинки мандариновых закатов и голод.

– Этого достаточно, чтобы быть любимым.

– К черту эту черновую философию о характере человека. Анечка, пошлите станцуем вальс. Он холодный, струнный, отдаленный. Все как ты предпочитаешь.

– Откуда ты знаешь такую информацию?

– Я это чувствую. У тебя романтичное веяние души. Но взгляни на меня – я уже ушел от юношеского романтизма.

Действительно я очень хочу причинить искусство зрителям нашего театра, чтобы каждый культурный провинциал немного сохранил в себе человечину, но увы я ошибся.

– Ты очень сложно рассуждаешь, можно по – русски вести разговор.

– Слушай, бунтарь искусства, ты ворвалась словно комета в мою жизнь… (Наступило молчание). Мне хотелось бы подобрать тебе пейзаж для будущих твоих фотографий.

– Откуда ты знаешь об этой теме?

– Когда режиссер театра пускал меня на подмостки, я присаживался по линии траектория света, и он падал так легко на размалеванные лица подвижных актеров.

– Мне все про тебя понятно. Пошли, пошли

– У меня дыхание заторможено, я слишком больной, почти туберкулезный.

– Я тебя умоляю. Но вообще это твой выбор.

После этих слов она ушла на богемную встречу. Там блеск полотен скудных реалистов и показных сюрреалистов перебивал все деловые слов, которые творцы в принципе не любят произносить.

После ее ухода я прилег на легендарный потертый диван.

От него отдавало теплотой и это меня уже пугало. В полумраке ноября я нехотя прикрыл глаза. Я попытался взглотнуть слюну, но не мог – во рту воцарилась горечь. А почему? Нет, нет, нет. В своем разуме я вспоминаю лаймовую свежесть белокурых волос. А что если ее вспыльчивая натура покорится бездарному художнику с наших окраин? Появилось ощущение, будто в марте месяце, при солнечном цветении во мне выжгли душу. Это неприкосновенно дергало меня.