Нисхождение

Минул год, Лера окончила вуз, и я, как раз получив повышение до лейтенанта, предложил ей перебраться в Москву. Она согласилась.

Первое время нам пришлось жить на съемной квартире чуть ли не на окраине столицы и обоим оплачивать аренду. До сих пор помню те ужасные дни, когда приходилось вставать в пять утра и ковылять до участка почти два часа. Лере повезло больше, ей удалось найти удаленную работу по специальности переводчика с английского и получать неплохую зарплату. Был в этом еще один несоизмеримый плюс – дома меня всегда ждал вкусный ужин.

Как-то Лере стала плохо. Целый день градусник показывал 38.5. Лоб горячим как вскипевший чайник. Я отпросился с работы и не отходил от её постели ни на шаг, все боясь, что могу ее потерять. Знаю, глупо так думать, все же такая температура еще не причина паниковать, но видит Бог, как страшно я переживал. Всему виной была моя мама, умершая от гриппа, когда я был ещё маленьким.

До сих пор у меня перед глазами она, лежит бледная, мокрая, под толстым одеялом.

Ещё врач там был, ходил вокруг отца и всё головой качал и поджимал губы. Ещё тогда я особо не понимал, что означают эти жесты. Как-никак, мне всего-то было девять лет.

– Тёма, ты к матери не подходи, одной ей нужно быть, – говорил мне тогда отец. – Поди лучше во дворе поиграй.

– А мама выздоровеет? – спрашивал я, смотря на него сверху вниз.

– Конечно. Ты, главное, не беспокой её лишний раз.

Но мама так и не поправилась. В последний раз я видел её укутанную в одеяло, когда её санитары выносили из спальни. Отец стоял бледный как простыня, в которую укутали маму и тихо шмыгал. Глаза у него выглядели мёртвыми, потускневшими.

Мне ещё тогда почему-то показалось, что маму так в больницу уносят, зачем-то закутав в простыню. Наверное, у врачей носилки кончились? Я еще пару месяцев ходил с этим твёрдым убеждением, пока отец спьяну не сообщил мне, что мамы больше нет.

Я ему, конечно же, не поверил. Я же себя убедил в своей правоте и со слезами ему все говорил, мол, чего ты врёшь, пап! Увезли маму в больницу! Врёшь ты всё, врёшь!

И с кулаками на него… щегол девятилетний.

Помнится, когда я уже принял тот факт, что мама умерла, меня обуяла жуткая обида на отца за то, что не дал он мне с мамой поговорить еще тогда, когда она пускай и плохо себя чувствовала, но хотя бы жива была.