PRO ET CONTRA. Вольные рассуждения о русском радикализме

Только те, кто выражает спонтанно первобытную почву, отстаивая законченность человека и бесспорную гармонию с узором жизни, в котором он родился, заслуживают имя настоящих художников. Важность к жизни отдельных людей и общин давал их «земной вес», почва была единственной верной и священной ценностью. Те, кто бросил ее, автоматически присоединились к классу бесполезных людей, которые сеют смерть и разрушение, отчасти неожидаемая аналогия с противоположной школой радикальной литературной критики, где литература существовала не для того, чтобы радовать читателя или даже изображать жизнь, но для установления общения.

Их положительные герои (пушкинский Белкин, лермонтовский Максим Максимыч, Мышкин Достоевского, Шатов и прежде всего странная, загадочная фигура калекой идиотки Марии Тимофеевны в «Бесах») были приняты, унижены и оскорблены, в единстве с землей и Богом, а не с теми, независимыми, сознательными и утончёнными. «Кроткие» и «хищные» составляли «парадоксы органической критики»: так называлась главный критическая работа Григорьева.

Как и у славянофилов, такие слова, как «органический», «природа», «земля», приобрели мистическое значение, на котором стоит большая часть аргументов почвенников. Всё, что привело к разлуке со священным лоном земли было современным грехом, индивидуалистической самодостаточностью Западной Европы, выкорчеванной в пыльник, класс радикальной интеллигенции, падшие люди, виновные в ненависти к Великой Матери и России.

Будь то от преувеличенной гордости за смирение или от неспособности переварить историю, почвенники, не меньше, а, возможно, и больше, чем славянофилы, вечно были русскими, всегда пытаясь определить Россию, всегда доказывая, что ты прав и воссоздаешь свою страну, личность, но в отличие от славянофилов, они думали в психологических, а не исторических терминах, и им не хватало славянофильского центра для разработки широких и синтетических взглядов на историю.

Именно Достоевский и Григорьев в значительной степени ответственны за открытие «русской души» – той любопытной, неразумной и нелепой грани славянофильского осуждения во спасение, как духовного, так и мирского, приходящего в Россию.

Россия, для почвенников, означала, в первую очередь, «простой народ»: его страдания и отставка, его «кротость», мудрость и эксцентричность; его жизнь в круглогодичном неослабевающем труде, его верования, обычаи, праздники и суеверия.