Действительность. Том 2

С точки зрения вивисекции сакральных основ природы, отношение боли и наслаждения находятся в аналогичном контексте, как в случае противопоставления зла и добра в глобальных транскрипциях оценки жизни и бытия. Различие лишь в «полезности», или «вредности» для нашего организма в целом, состояния вызывающего тот, или иной аффект нашего чувства. И также как в случае добра и зла, на тонких границах «горизонтов событий» этих понятий, где сливаются и размываются всякие границы, в понятиях боли и наслаждения, эти границы так же становятся эфемерными и размытыми.

И устремляя сюда свой взор, ты не можешь подчас с уверенностью сказать, что ты на самом деле ощущаешь, приносит ли тебе это больше страдания или наслаждения? И, кстати сказать, эта альтернативная дуалистическая парадигма находит своё олицетворение в сущностных основах удовлетворения нашей личности всяким искусством. Только боль, придаёт всякому искусству действительную ценность для нашего восприятия. Только «истошный крик души», придаёт всякой песне настоящее величие и совершенство. Только «кровь и молоко на холсте», в сакрально-эстетическом смысле, пусть в самых завуалированных и метафорических формах, но всё же кровь в контрасте с молоком, – завораживает и придаёт произведению искусства настоящее достоинство. Да и в самых простых транскрипциях нашего быта, всё обстоит именно так. Каждый из нас замечал, как схожи в своих тональностях плач и смех. Как пик сексуального удовлетворения схож с болью, и последующим отдохновением отпускающего. Или напряжением наполнения и последующим опорожнением мочевого пузыря. Всё зависит от твоего отношения, от эмоционально-психического настроя. И для того, кто смотрит достаточно глубоко в эту жизнь, становится очевидным, что боль, в преодолимых собственных интенсивностях, полезна так же как полезен яд в малых преодолимых дозах.

Какой же мотив можно назвать главенствующим, когда наш разум стремится вглубь мироздания? Когда он стремится к холодной истине, а значит к безжизненной пустыне? Когда он, не взирая на боль, причиняемую каждый раз «волевым ганглиям тела», всё же ползёт к неизведанному.

Что в нашем сознании, какая «ганглия нашей осознанности» получает своё удовлетворение, когда мы, подобно археологу копаемся в «фолиантах мироздания», очищаем от песка очередной «артефакт». Когда между пластами истории, мы вдруг находим архаическую истину, которая ослепляет нас холодным, безжизненным отблеском.