Откровение и закат

] предсуществования, «балансируя на грани между жизнью и смертью, не отдавая предпочтения ни той, ни другой»[11 - Отто Базиль «Георг Тракль, сам свидетельствующий о себе о своей жизни», пер. с нем. М. Павчинской, изд. «Урал LTD», 2000, с.21].

Однажды в беседе с писателем Теодором Дойблером[12 - Теодор Дойблер (1876—1934) – немецкоязычный поэт и культурный критик. Одинаково владел немецким и итальянским языками.] Тракль признался:

«Разновидность смерти неважна.

Cмерть так ужасна из-за паденья, и ничтожным покажется всё, что может предшествовать этому и продолжится после. Мы падаем в запредельную черноту. Как может умирание, миг, что ввергает нас в вечность, быть скоротечным?»[13 - «Erinnerung an Georg Trakl: Zeugnisse und Briefe», (Otto Muller Verlag, Salzburg, 1959), 83]

Культуролог и библеист Сергей Аверинцев[14 - Аверинцев Сергей Сергеевич (1937—2004) – русский филолог, культуролог, библеист, переводчик.

], рассуждая об истоках поэзии Тракля, нашёл для неё удивительно ёмкие слова:

«время, в которое погружены его стихотворения, и есть предсмертная секунда, „вводящая в вечность“ и сама становящаяся вечностью…»[15 - С. Аверинцев, «Георг Тракль: Poite Maudit на австрийский манер», «Вопросы литературы» 1999, №5, c.34]

«Зачарованность самоубийством» во многом и определила сюжет судьбы Тракля и превратилась в один из главных мотивов его поэзии – мотив смерти.

• Incestus

О, ты – кровь от моей крови, стезя ты и Грезящая в лунной ночи.

    Г. Тракль

Но невозможно обойти вниманием ещё одну явную странность в поведении Тракля – зачарованность своей младшей сестрой Гретой, которая была на пять лет младше его. Со всей очевидностью можно сказать, что только к сестре Грете на протяжении всей своей жизни Георг испытывал настоящую привязанность и глубокую любовь.

Но эта любовь к самому близкому существу на свете, своей спасительнице и святой, «Невесте сладчайшей», которая словно

«Мирт Непорочный над восторженным ликом склоняется Мёртвого»,

пробуждала в душе Георга и демонические чувства:

«Ненависть поедала огнём его сердце, сладострастие, когда в зеленеющем летнем саду молчаливое дитя он насиловал, в лучистом сиянье которого он свой лик, окутанный мраком, узнал».