Мемуары Люцифера

Это вносило ненужную сумятицу в мысли – и я тут же подправил «заблудившегося» товарища его молодым коллегой Аристотелем.

Последний – уже в русле «генеральной линии» – утверждал, что в его представлении счастье – это особый случай наслаждения, устойчивое и гармоничное удовольствие. Всё вернулось на стези своя, и понятие счастья вновь обрело земные формы – что и требовалось доказать.

Но я не хочу быть чересчур строгим к Антисфену: и этот «фрайерок сгодился». Антисфен проповедовал счастье, как внутреннюю свободу человека и полную независимость от общества.

Он требовал автономии личности, то есть, свободы от общественных и религиозных законов. Правда, совсем «не в цвет» он полагал, что добиться этого можно лишь путём ограничения потребностей. Руководствуясь этими неверными установками, его последователи-киники отвергали чувственные удовольствия и богатство.

Но, заблуждаясь относительно способов и вроде бы противостоя коллегам, Антисфен ударял по обществу с другого фланга. Если они проповедовали богатство и наслаждения, то он проповедовал полный отказ от них.

И то, и другое вело к отрыву от общества с его стремлением унифицировать сознание, с его желанием взять каждого индивидуума под свой контроль.

То есть, учение Антисфена по-своему мешало превращению личности в «учётную единицу». Разумеется, становление личности интересовало меня не вследствие «расположения к человеку», но лишь по причине необходимости отрыва его от общества и Бога.

В результате одни больше, чем о Боге, начали думать о преумножении богатства, другим же было наплевать – и на богатство, и на общество.

И то, и другое раскалывало монолит общества, а, значит, и монолит сознания. Отсюда не могли не пошатнуться как единство в вере, так и крепость в ней. С чем я и поздравил с трудом уже «косящего под прохожего» Alter-ego.

Крайностям Антисфена дополнительную остроту придали взгляды Эпиктета, римского философа-стоика. Эпиктет провозгласил главным лозунгом своего учения индивидуальную свободу.

В его представлении эта свобода являлась величайшим благом, только и делающим человека счастливым.

Этот мыслящий «аскет не напоказ» утверждал, что истинно свободным может быть лишь тот, кто распоряжается тем, что в его власти. К такому «имуществу» он относил лишь мысли и волю. Всё материальное благо – даже тело – Эпиктет не считал исключительной собственностью человека, которой он может распоряжаться по своему усмотрению: ведь и то, и другое легко отнять.