Клеопатра. Форестер

Но даже те, кто его знал, кто его почитал и уважал, кто с ним боролся и завидовал ему – были людьми, которые крайне поверхностно относились к его творчеству и мало читали из его книг и писем, а на письма отвечали (вы только почитайте, хотя бы у Дж. Чаилда), как он раздражал и вызывал реакцию нетерпения, потому что якобы открывал то, что уже известно. Судьба Лейбница – это судьба человека, которого не понимали. А всё его счастье заключалось в том, что он был прежде всего для себя и Софии Шарлоты, которую любил больше жизни, прежде всего чувством, своей внутренней тягой к ней.

Лейбниц, как о нём сообщают аргентинские исследователи, был к 30 годам знаковой фигурой в интеллектуальном мире. Но мы уже поняли в каком мире (без интернета и ТВ), и поняли среди каких интеллектуалов (завидующих), а знаковость – это обозначение им себя. Он смог обозначить себя, точнее – не могло быть иначе, он заявил о себе своими интеллектуальными претензиями.

История такая вещь, которая в своём классическом виде трактует прошлое подобно преломлению изображения палочки в стакане, трактует с преломлением, не в последней истине, и потому те, кто заслуживает, получают то, что должны были получить при жизни, а то, что было при жизни не осознаваемо, что это было хуже и трудней.

Я встречал умных. Которым говорили – ты так умён, что будешь завтра же чуть ли не известен, приедешь на эту конференцию и тебя признают. Но умный приезжал и его не признавали, несмотря на великолепие речи, оригинальность мысли, стиль и даже новые идеи. Отчего? «Ушами своими слушают и не слышат, смотрят и не видят, окаменело сердце их», примерную трактовку из Писания можно отнести и здесь – человека, если даже он Готфрид Вильгельм Лейбниц не разглядят в нужное время (чаще всего), потому что люди сконцентрированы не на человеке, а на конференции, не на открытиях, а на докладах, не на его уме, а на своём уме, не на любви, а на том, как бы скорее уложить в срок время докладов, не на видении гения, а на вообще аннулировании мышления, просто глядении и слушании безо всяких высоких мыслей.

Лейбниц Г. В. был в такой же ситуации в плане смыслов (особенно когда начинал), но в плане географии, социальной атмосферы, обстановки – в иной, нежели в наш век.

Но если кто-то вспомнит это громкое – он писал законы для российского императора-государя Петра I, то возмутится, возможно, и скажет – ну это же вершина! Или он – глава Берлинской Академии Наук, и так далее.