Кто ты?

Они никогда не видели такой жестокости, да что там не видели, даже не слышали, ведь привыкли провожать в новую жизнь того, кто смерти достался уже мертвецом.

– Очнитесь, упавшие, это вы отдали их мне, значит ли, что они перестали быть нужными? – уже с равнодушием спрашивает Эсмус. – Пытаясь набить свои желудки, вы забыли о любви. Да что там о любви, забыли о главном – кровной части себя. Я лишь помог понять это. И если ваши думы посещает обречение, то век вам быть обреченными, – закончил шаман и ушел. Вопли боли так и доносились до его ушей.

II

Идя по обломкам домов, я снова вспоминаю, как двадцать лет назад выглядывала из-за плеча матери и видела, как моих заблудших близких топило горе.

– Шемеи, дочь моя, – окликнула матушка, – ты ли это? Как давно тебя не было в наших краях.

Она обняла меня, наспех вытирая подолом платья руки, грязные от готовки.

– Родная, не плачь, я здесь, я снова с тобой, – мягко обнимаю ее в ответ.

Ничего не изменилось в ее безупречном лице, быть может, выпало несколько зубов, и небольшой слой морщин покрыл уголки ее глаз и губ.

Моя матушка была самой сильной женщиной из тех, что я встречала на пути, она свято верила в жизнь и тропу исцеления. Ее черные, как уголь глаза переливались отголосками любви и добра. В тот злополучный день она сделала смелый до тягучей, обжигающей влаги в сердце поступок, спрятав меня в сумку за спиной, шепнула: «Я никому тебя не отдам, жизнь моя».

Меня посадили за стол, в ожидании отца. Матушка не переставала спрашивать обо мне.

А я все думала, как обернулась судьба заблудших невежд. Стали ли они сильнее или погрязли в мрачном бытии.

– Что случилось с тетушкой Саджирой? Она все так же ищет порцию яда и просит помощи у тебя? – поинтересовалась я, в надежде услышать, что она, наконец, пришла к пониманию истока ее потерь.

Умм долго молчала и не двигалась, глаза были покрыты пеленой, а тело будто парализовало, ее окатили воспоминания.

***

– Эй, иссохшая, а ну, поди сюда! Твой вор снова залез к нам в дом.

Ахом его отколотил, видно будет знать, как посягать на чужое! – с усмешкой выхожу к ней навстречу.

Саджира поднимает свой кулак в угрожающем взмахе.

Горестно, волей стояла, дабы не вышвырнуть ее так же, как и ее воришку. Но каждый имеет отведенную дорогу, мне ли ее прерывать? Только ему подвластна та тропа, которую он будет прокладывать, либо стаптывать. А мы, мы не имеем человеческого права разрушать то, что возводит другой.