Адская машина принуждения к свободе

После этого Хайек в буквальном смысле слова в одночасье проснулся знаменитым. Такой ошеломляющий успех был приятной неожиданностью не только для него самого, но и издателя.

На русском языке книга была издана в 1983 году в Лондоне в издательстве «Нина Карсов». До более или менее широкого российского читателя «Дорога к рабству» дошла спустя почти полвека после американского издания, когда журнал «Вопросы философии» опубликовал ее в нескольких номерах в 1990—1991 гг. Помню, как мы, аспиранты из разных академических институтов, передавали друг другу потрепанные номера журнала «Вопросы философии» в общежитии АН СССР на улице Островитянова.

Тогда нам казалось, что эта книга дает ответы на все наболевшие вопросы. Можно только представить, какое впечатление она произвела на первых читателей в мире, разрушенном и разделенном Второй мировой войной. Недавно с некоторым трепетом открыла и перечитала эту книгу. Меня волновала новая встреча с произведением, которое произвело на меня такое сильное впечатление четверть века назад. Ведь очарование многих неолиберальных сочинений исчезло после того, как их идеи были воплощены в России в шоковом варианте. Удивительное дело, даже переболев неолиберализмом, как детской болезнью, я и сейчас не могу не согласиться с некоторыми мыслями из «Дороги к рабству». Хотя с основными выводами и рекомендациями, которые автор делает из них, я теперь не согласна. Позже остановлюсь на этом подробнее.

В предисловии Хайек делает несколько важных признаний. Первое: «когда человек, профессионально занимающийся изучением общественных проблем, выпускает книгу чисто политического характера, первейшая его обязанность – прямо об этом заявить.

Настоящая книга – политического характера, и я не хочу маскировать этого…». Второе признание гораздо серьезнее. В предисловии к изданию 1976 года он пишет: «Главный изъян этой книги, как я теперь думаю, заключался в том, что я недостаточно подчеркнул значение коммунистического опыта в России. Ошибка эта, возможно, простительна, если вспомнить, что когда я ее писал, Россия была нашим военным союзником, да и сам я тогда еще не полностью освободился от всех широко бытовавших в то время интервенционистских предрассудков, и поэтому пошел на некоторые уступки, которые теперь считаю неоправданными». И, наконец, он делает ворчливое признание: «Меня долгое время возмущало, что своей известностью я гораздо больше обязан тому, что я считал лишь злободневным памфлетом, чем строго научным трудам» [53, c. 9, 15—16].