Адская машина принуждения к свободе

С известной долей самодовольства он пишет, что в советской «антиамериканской пропаганде того периода я занимал особое место как фигура сатанинская и мое имя стало широко известно. Я не испытывал ничего, кроме гордости, оттого что вызывал столько враждебности и, возможно, обеспокоенности у таких людей» [41, c.236]. Таким образом, Пайпс оказался большим ястребом, чем Министр обороны США Макнамара, Директор ЦРУ Буш, более лютым недругом СССР, чем Киссинджер и Бжезинский. Дело в том, что он был не просто антисоветчиком, а русофобом.

Разница между ними состоит в том, что ненависть антисоветчика более рациональна, она проистекает из идеологических посылок и исходит из неприятия коммунистической теории и практики. Эта ненависть была направлена на Советский Союз, как воплощение коммунизма. Вместе с распадом СССР исчезла и почва для этого. Ненависть русофоба иррациональная, генетико-зоологическая. Они ненавидели не только СССР, но и Россию, русский народ, сам русский дух. Это принципиальное различие между антисоветизмом и русофобией очень хорошо прослеживается при чтении трудов Пайпса о России, которых он написал изрядное количество.

Его книги давно вошли в ядерный арсенал советологии, равно как и в курсы социологии таких российских университетов, как Высшая школа экономики, Московская школа политических исследований и т. п. Последняя кстати, взяла на себя труд издать переводы книг Пайпса «Мемуары непримкнувшего» и «Собственность и свобода». В контексте данного исследования наибольший интерес представляет последняя книга.

В предисловии к книге «Собственность и свобода» Пайпс пишет: «Все ранее написанные мною книги… были книгами о России, прошлой и настоящей». Хотя в названии данной книги Россия не упоминается, однако, большая ее часть посвящена нашей стране. Основной посыл Пайпса выдает с головой его русофобский образ мышления, который не делает различий между СССР и Россией. Он утверждает, что «тоталитаризм, достигший своей вершины в Советском Союзе, корнями уходит в „вотчинную“ систему правления, преобладавшую на протяжении большей части российской истории, систему, которая не проводила различий между верховной властью и собственностью, позволяя царю быть одновременно и правителем, и собственником своего царства» [40, c.

11].

В методологическом плане Пайпс четко разграничивает содержательный и институциональный аспекты собственности, посвящая каждому из них отдельную главу.