Сумасшедшее фортепиано и другие рассказы

Ваньку – то и понятно – любил особо: горькая боль порою слаще мёда бывает… Который раз как глянет на Ивана – слёзы на глаза наворачиваются… Подступало, видно, к сердцу…

Пётр поначалу обижался; и то Ваньке и сё, и лишний кусок сахару, и меньше оплеух за проделки…

Потом перестал, понял, что для отца Иван – как душа матери здесь пребывающая… Да и похож на мать Иван был необыкновенно – точь-в-точь её копия, а Петр был весь в отца…

– Петь…

Пётр очнулся от воспоминаний; в избе уже никого нет, все разошлись.

Жена сидела рядом с ним за пустым прибранным столом:

– Поздно уже… Пойдём спать…

– Покурю схожу… – Пётр тяжело поднялся, отодвинув стул, и вышел из избы во двор.

Стемнело. Было промозгло и сыро. В будке завозился Полкан; гремя цепью, высунул морду наружу и уставился на хозяина.

Пётр, чиркнув спичкой, прикурил папиросу – маленький огонёк прожил несколько секунд в сложенных грубых ладонях и погас, задутый порывом ветра.

Где-то в селе взлаяла собака, ей ответила другая, третья… Полкан снова заворочался в конуре, вылез и, задрав морду к небу, вдруг страшно, смертельно тоскливо завыл…

Пётр вздрогнул, выронив папиросу изо рта; по телу побежали мурашки:

– Цыц! – заорал он на пса.

Тот обернулся на крик, сверкнул глазами и словно окаменел, не двигаясь с места.

Петр затоптал оброненную папиросу – ему стало не по себе от собачьего взгляда, и он ушёл в огород, к бане у реки…

От воды тянуло холодом; свинцовая её поверхность тяжело плескалась волнами в берега.

Пётр прислонился к шершавому почерневшему срубу бани и глядел на небо – там, в высоте, неслись мутные облака, затмевая собой синие звезды…

– Ты чего? – удивился начальник лесничества Степан Михалыч, увидев пришедшего в контору Петра.

– Не могу я, Михалыч, дома сидеть… Тошно становится…

– Ну, смотри, Пётр, дело твоё… – Степан Михалыч пожал плечами; – Отпуск-то ведь законный…

– Да…

– Ладно! – перебил он Петра; – Понимаю… В Сухом логу отметь больные: через месяц там чисткой займемся.

Не тороплю, но… поспешай! Лады?

– Хорошо, Михалыч, сделаю! – Пётр вышел из конторы ободрённый; в тягость ему был этот отпуск, положенный по смерти близких. За что ни брался – всё из рук валилось, не ладилось как-то, вкривь и вкось шло… На третий день не выдержал и пошёл в контору, решил: "Работа успокоит".

– Кобылу возьмёшь? – спросил его вышедший на крыльцо Степан Михалыч.

– Да нет, не надо! Пешком прогуляюсь, – отказался Пётр.