Между яблонь

Пирог был хорош: воздушный, пышный, тающий во рту, с лёгкой горчинкой цедры. Чай – кисловатый, травяной, с нотками чабреца и календулы, похожий на тот, что бабушка раньше заваривала на огороде. Посуда – аккуратные фарфоровые блюдечки, крохотные чашечки и серебряные вилочки-трезубцы. Сколько же у Антонины разных сервизов?.. Кроме того, на столе лежали аккуратные, накрахмаленные салфетки, розетки с разным вареньем и широкая, толстостенная хрустальная конфетница. Блики лампы играли на острых прозрачных краях.

Маруська и Антонина Ивановна вели какие-то великосветские разговоры; периодически Антонина давала Маше комментарии насчёт пользования той или иной вилкой.

Аня, начав поедать пирог руками, почувствовала себя весьма неловко, но Маша принимала всё как должное и кивала, прислушиваясь к советам. Правда, в сочетании с её растянутым старым свитером выглядел этот странный урок этикета весьма сюрреалистично.

Когда пирог был съеден до последней крошки, Антонина рассказала о Бостонском чаепитии, затем – забавную историю о чаепитии в Версале, а затем встала из-за стола и объявила:

– Спасибо, девочки, что составили компанию.

Давно в таком хорошем кругу не пила чая.

– Давайте бельё повешу, – тут же вскочила Маша, кивая на эмалированный таз в углу, от которого шёл запах свежести и немного несло хлоркой и хозяйственным мылом.

– А я тогда посуду вымою, – чтоб не остаться барышней-белоручкой, предложила Аня.

– Спасибо, девочки, – глухо повторила Антонина. Неожиданно и громко всхлипнула.

Быстро скрылась за шторками своей кровати-алькова.

– Антони…

– Не надо, – прошептала Маша, хватая Анину руку. – У неё бывает… Не трогайте её пока. Она сейчас фотографии пересмотрит и успокоится.

– Какие фотографии? – обескураженно прошептала Аня.

– Вани и Ивана.

– Мужа?..

– Это у неё муж и сын. Муж ещё в войну погиб, а сын вроде бы на машине перевернулся, но я точно не знаю…

– А что делать-то?

– Просто подождать, Анна Алексеевна.

В полумраке просторной комнаты, уставленной старинными вещами, тазиками, канделябрами и барахлом, школьно-казённое «Анна Алексеевна» прозвучало так чужеродно, что Аня поёжилась.

– С ней бывает, – повторила Маруська и тихонько вздохнула, рассеянно глядя на задёрнутые занавески; видимо, задумалась о чём-то своём. Потом резко встряхнулась и кинулась к тазику в углу.

– Я пойду повешу в саду. Дождь вроде кончился.

«В саду», – мысленно повторила Аня. Какой же там сад… Три скрюченные яблони.