Заряд воображения

Вздрогнув, Яна подхватила рюкзак и, уже не выбирая, смахнула с тумбочки всё, что там было: ручку, обгрызенный колпачок, черновики, жвачку…

Когда она подбежала к узкому голому окну, мать уже здоровалась с рейдовиками, из прихожей доносились топот и шуршание брезента. В громадных баулах рейдовиков пропадало всё: блокноты, фотографии, исписанные салфетки. Как-то Яна решила сохранить упаковку от таблеток – тёмно-зелёная прозрачная пачка переливалась на свету и приятно пахла мятой, – но во время очередного рейда изъяли и её.

– Почему? По какому праву? – резко, зло чеканила Яна, пока мать загоняла её в соседнюю комнату. После мама мелко кивала и стелилась перед рейдовиками, Ира ревела, цепляясь за её рукав, а мужчины в форме равнодушно застёгивали брезентовые сумки и уходили из квартиры, чтобы вернуться через месяц и забрать новые накопившиеся материалы.

Сидя на полу в комнате матери, Яна долго не могла унять бессильную злобу – сначала плакала, потом молча, опухшими глазами пялилась на осколки разбитой рейдовиками стеклянной кружки.

Очнулась, когда мать вошла, чтобы собраться на работу: под её ботинком хрустнул самый большой осколок. «Это я, – подумала Яна. – Это все мы. Как осколки под их ботинками».

Через неделю после того случая она впервые побывала на чёрном рынке, где торговали материалами.

…Услышав шаги, направлявшиеся к её двери, Яна подбежала к подоконнику. Самое ценное уже лежало в рюкзаке; на столе, для отвода глаз, остался облупленный горшочек с алоэ, бумажки и шелуха от семечек – если рейдовики увидят, что за месяц она не обзавелась никакими материалами, это может вызвать подозрения.

Яна в последний раз оглядела свой закуток: стол, кровать, плечики со школьной формой; на полке – стопка книг с торчащими закладками. Книги почему-то не изымали – почти никакие, кроме, разве что, стихов. Но Яна и не знала, что такое стихи.

Схватившись за щеколду, она вспомнила, что под матрасом остался вчерашний рисунок Иры. Но за дверью уже звучал голос матери:

– Двое.

Яне семнадцать, Ирине семь. Да, их почти одновременно ко мне приписали…

Яна выбила щеколду из паза – на пальцах остались сухие чешуйки краски, – распахнула окно и влезла на подоконник. Прыгать было невысоко, коричневые цветы под окном пружинили не хуже мата. Она прыгала в них каждый месяц уже полгода, а цветы не мялись. Что за сорт? У – упорство.

– У – упоротость, – пробормотала она и спрыгнула вниз. Набитый рюкзак крепко стукнул по спине.