Искусство жить и жизни смысл. Сборник II. Сквозная линия

«Демоны глухонемые»

«Милютинский сад»

Дорогие друзья, не берусь пересказывать в деталях содержание этой и последующей глав: есть авторский текст, который каждый читатель может воспринять по-своему. Но думаю, что по прочтению не только этих глав, но и произведения в целом, мы сойдемся на том, что описываемые события и характеры, в них участвующие, во многом предопределяют жизнь и ее завершение одного из главных героев романа – Михи Меламида. Расставим лишь вехи, по которым нам предстоит добраться до последних строк этих глав, чтобы понять и принять не только то, что происходит, но и то, что произойдет с Михой, рожденным, скорее всего, «не от мира сего»…

Вот он – студент филологического факультета пединститута, будущий школьный учитель, который призван продолжить дело своего незабываемого кумира Виктора Юльевича…

Вот он одновременно и студент-дефектолог, «…ибо кто же донесет до них (глухих) драгоценности поэзии и прозы.

»…

Вот он уже почти что аспирант заочной аспирантуры и одновременно увлеченный работой воспитатель детского интерната для глухонемых…

Перед ним открывается завораживающий путь не просто науки, а эмпатии – сострадания и милосердия к больным детям, которым так необходимы его понимание и любовь.

Но этот путь Михиной увлеченности, сам того не сознавая, перегораживает Илья – Михин объект доверительной надежности и безусловного восхищения. Оно и приводит Миху в лагерь Ильи – сообщество Московских диссидентов или «уголовников», по мнению ГБ.

Способствует этому и Михина увлеченность поэзией – классической гармонией и открытостью Пушкина, рваной безнадежностью и революционным пафосом поэзии Маяковского, мудростью и протестом стихов Пастернака, горечью и упреком кровоточащей поэзии Мандельштама.

Какой он теперь учитель, аспирант?! Он – распространитель самиздата; издатель подпольного общественно-поэтического сборника; активный участник борьбы за возвращение крымских татар на их историческую родину! Теперь его эмпатия связана не с глухонемыми детьми, а с обездоленным народом; и – не со страданием и правом возвращения на историческую родину советских евреев – своего рода-племени.

Перефразируя автора, можно сказать, что Михина эмпатия была заквашена на такой редкой общечеловеческой любви и сострадании – «социального инстинкта мировой жалости», который полностью блокировал и инстинкт самосохранения, и инстинкт сохранения своего рода-племени.