Лицом вниз. Антология греческой прозы XIX века

Но ее мать, почуяв неладное и испугавшись, что маленькая Ведьма, как она обычно называла свою дочь, надоумит жениха потребовать большее приданое, установила суровый надзор над парой, не позволяя им и словом перемолвиться. Она так поступала якобы под предлогом соблюдения морали:

– Я свою вахту не пропущу, а то еще подложит мне ребеночка… маленькая Ведьма! – сказала старуха.

Видите, она использовала слово из профессиональной лексики мужа («вахта» – дежурство на корабле). Но на самом деле она это сделала, чтобы не давать большее приданое.

Однажды вечером, накануне помолвки, жених вместе со своей сестрой пришел к родителям невесты обсудить приданое. Старик-судостроитель диктовал рядную запись чтецу Сивиану, певчему из церкви, который, достав из-за пояса бронзовую чернильницу, а из длинного, похожего на кобуру футляра – гусиное перо, и разместив на коленях Деяния апостолов и кусок плотной бумаги поверх книги, начал писать под диктовку старика: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… я выдаю свою дочь Хадулу за Иоанна Франга и даю ей, во-первых, свое благословление…» Хадула все это время стояла напротив очага, рядом с грудой одежды – там, где высилась гора из одеял, покрывал, подушек, покрытая сверху шелковой простыней и увенчанная двумя огромными подушками, – неподвижная и величественная, как та гора.

При этом она беспокойно и очень осторожно посылала тайные знаки жениху и его сестре, чтобы те не соглашались на «дом в Крепости» и «пашню в Стивото» в качестве приданого, а запросили дом в новом городе, а также виноградник и оливковую рощу поблизости.

Напрасно. Ни жених, ни его сестра не заметили этих отчаянных жестов. Зато старуха, ее мать, хоть из вежливости и стояла лицом к будущим родственникам, все же находилась вполоборота к дочери, и вдруг как будто кто-то сообщил ей, что что-то неладно, она резко повернулась к ней и все увидела.

Старуха бросила на дочь взгляд, полный угрозы:

– Ах ты, маленькая ведьма! – прошипела она сквозь зубы. – Ну, погоди у меня! Я-то тебе устрою!

Но тут же осеклась, подумав, что не стоит угрожать дочери.

Она испугалась, что та нажалуется отцу, и тогда станет только хуже. Старик, скорее всего, уступит мольбам единственной дочери и даст за ней большее приданое. Посему она замолчала. А Ха-дула недоумевала, почему, когда они остались наедине, ее мать, подававшая ей до этого знаки, в первый раз в жизни не стала ни кусать, ни щипать, ни царапать свою дочь, что она делала постоянно.