Сны Флобера

(Владик представил, как женщина стоит у окна и бессмысленно считает парусники в заливе: «Один, два, три…»)

…На цифре двенадцать она сбилась со счёта, так как некоторые из яхт превращались в чаек. «Уж и думать о нём забыла!»

Как-то вечером, в день их первой встречи, она вынула одну фотокарточку с обнажённым Орестом. Тяжелыми ножницами, леденящими пальцы железными кольцами, Марго аккуратно расчленила фотографию. «Было и не стало, было и не стало», – шептала она, при этом её память восстанавливала клочки событий тех дней.

Она вновь слышала плеск воды, его смех, прибалтийский говор откуда-то появившихся туристов. Она вспоминала, как они вдвоём в красном свете проявляли фотографии, глянцевали и развешивали на верёвке в комнате. Нет, она расправлялась не с Орестом, она приговаривала само время, не понимая, что это и есть настоящее безумие, как продолжение семёрки.

Фрагменты снимка она сложила в конверт и спрятала в японскую шкатулку, где хранились улики прошлого. Иногда Марго вынимала конверт и раскладывала расчленённую фотографию на письменном столе среди своих рукописей.

Ей пришла в голову еще более изысканная мысль: сделать поэтический пасьянс вроде японской игры хякуниниссю, надписав на обратной стороне фотографий фрагменты стихотворений, например танка.

(– Ты у нас кто будешь? Да, конечно, валет. Владик, тебя окружают одни короли, и какая-то пиковая дама переходит дорогу, пустые разговоры, куда-то держишь путь, длинная дорога. Карты могут лукавить… – гадала Марго.

)

Они действительно всем семейством собирались провести Яблочный Спас на острове Рейнеке.

– Надо бы только предупредить Марго, – сказала Тамара Ефимовна в задумчивости, потому что дочь не звонила уже целую неделю. С этим неопределённым «надо бы» она вышла из дома, остановилась на обочине дороги и, зная, что Владик провожает её взглядом, обернулась и помахала рукой.

Владик вернулся к чтению. Едва разложил книгу на диване, как серо-полосатый английской помойной породы кот Сыч, подобранный на улице котёнком, а теперь располневший на мясе и рыбе, разбежался и со всего маху прыгнул прямо на раскрытую книгу, совершив отвратительный акт: написал! Да, напрудил как раз в том месте, где читал Владик: «…пупырчатый язык.

Память стала паноптикумом, и он знал, знал, что там где-то в глубине – камера ужасов. Однажды собаку вырвало на пороге мясной лавки…»

Жёлтая лужа растеклась по странице. Буквы жалко сморщились.