Накануне. Роман-событие

Но даже этого было достаточно, чтобы, глядя на них, Никита задумался о былом величии и красоте родного города, загорелся желанием сделать для него что-нибудь хорошее и так, собственно, оказался в стенах семинарии.

А вот Юрка неожиданно удивил, однажды сказав, что до всех этих «высоколобых» споров, ему нет никакого дела, и он готов согласиться с любым названием, лишь бы от всего этого, ему самому, была польза.

– И, вообще, еще не понятно, чья возьмет, – разоткровенничался друг.

– Что ты имеешь в виду?

– Не понимаю.

– Сейчас у нас 2030 год. Так?

Никита кивнул.

– Сколько ему еще осталось?

– Кому?

– Сам знаешь, кому!

Юрка и бросил взгляд в угол учебной аудитории, где привычно светился голубой огонек видеокамеры.

– Ну, еще лет пять или шесть?

Никита понял, о ком говорит друг.

– А дальше?

– Что дальше?

– Вот и я спрашиваю, что будет дальше?

– Не знаю.

– И я не знаю, – Юрка изобразил задумчивую гримасу. – Только знаю, что никто никому ничего так просто не отдаст.

Верно?

Никита молчал. Политика его никогда не интересовала, и, как он думал, Юрку тоже. Да, видно, ошибся. Оказывается, товарищ о ней думал не меньше, чем о катехизисе.

– А раз так, значит, будет новая…

Юрка замолчал, предлагая другу самому подобрать нужное слово.

– … революция?

Друг хмыкнул и поправил пояс на подряснике.

– Ну, вот и подумай! Впишешься за Вятку, а к власти придут коммунисты и сразу это тебе припомнят. Так надо ли, не знаю броду, соваться в воду?

В глазах товарища блеснул хитрый огонек.

– Хлынов, Вятка, Киров. Да какая разница! С какой курицы бульон жирнее, та и лучше. Что тут непонятного?

Собственно, в этом был весь Юрка, который родился и вырос далеко от областной столицы, в одном из дышащих на ладан северных поселков, и потому на родной для Никиты город смотрел прагматично. Как смотрит крестьянин, что привез на рынок свой товар: если его купят – значит, и город хорош, и жители хороши, а не купят – да, ну их в баню!

В итоге, прожив в областном центре несколько лет, Юрка так и не обзавелся в нем любимыми местами, не прикипел к нему сердцем.

В отличие от Никиты, который, казалось, наизусть, как «Отче наш», знал каждый квартал. Особенно в самой старой, прибрежной части, стиснутой с двух сторон глубокими оврагами с такой силой, что она была похожа на огромную подушку, взбитую чей-то сильной и уверенной рукой.

Четыре на пять – двадцать кварталов.