Второй обсидиан

Заметив, что сестра зябко кутается в плащ, Лар завернул ее в свой плащ, чтобы согреть. – Ты такой заботливый, – сказала она с нежностью. – Всегда был.

– И всегда буду, – скромно согласился Лар. – Так что слыхать о наших балбесах?

– О, они уже подняли на уши половину Фираски! – засмеялась Евжения.

– Что ж! – артистично вскинул брови Лар. – Уж кто, а отец должен был осознавать, что ОТРЯД из десяти амбасиатов пройдет по Омнису с грохотом. Его самого в моем родном городе до сих пор как редкостного чудака вспоминают, хотя почти тридцать лет прошло.

Хех, отец в людном месте, что слон в посудной лавке!

Брат и сестра дружно рассмеялись. Смех, чистый, как перезвон колокольчиков, полетел вдаль, подобно невесомому лепестку диадемы… И вдруг Евжения замолкла и отстранилась от Лара.

– Отец очень хороший человек… – горько сказала она, глядя брату в глаза. – Зачем ему война? Зачем он тянет в это нас и наших мальчишек?

– Не знаю… – тут посерьезнел и Лар.

Это ему совсем не шло, делало родное лицо каким-то чужим. – Я хотел бы верить, что он искренне желает Омнису лучшей жизни, а не просто мстит за Эрхабен.

– Ненависть отравила весь наш род, – обронила Евжения. – Зачем?

Они долго стояли молча. Мир заливался рассветным багрянцем, густым и пряным, как диадемовое масло.

– Не падай духом, сестренка, – сказал наконец Лар. – Своего Ориона я учил, что он Ордену ничего не должен и волен сам выбрать, идти ему путем Сайнара или нет.

И он выберет, сразу, как только закончится его обучение. То есть, в конце похода. Думаю, тебе следует поговорить об этом с Джармином, когда он вернется. Не смотри, что маленький: он поймет.

– Поговорю, – пообещала Евжения, и на душе у нее стало легче. – А пока, – она слабо улыбнулась, – будем надеяться, что наши мальчишки не выкинут чего-нибудь…

– …Опасного, ты имеешь в виду? – хмыкнул Лар.

 – Не обманывайся, ты же сама амбасиат. И они имеют полное право на собственные опасности. Это жизнь.

***

Медь вместо золота устраивала в последние две недели всех – и странных постояльцев, и хозяйку дома. Сам дом лепился изнутри к городской стене, как ласточкино гнездо, и балконы, все до единого, смотрели прямо в глухую стену соседнего дома. С этих балконов даже упасть было нельзя. Даже при большом желании.