Любовь к литературе. Художественная проза о поэзии

Тем проникновеннее и больней звучит эта написанная им молитва нового века (потому что если обращение к Богу с просьбой не есть молитва, то и все церковные службы следует назвать подходящим словом – риторика), молитва горькая, саркастичная от безнадежности, молитва человека, знающего финал страшной сказки, но не желающего смиряться, смеющего надеяться.

Боже, помилуй Макса Жакоба —

выкреста, выскочку, иезуита!

Если бы ты захотел, то легко бы

вывел его из тюремного мрака,

подсократив населенье барака

на одного пожилого пиита…

Не вдаваясь в подробности, замечу, что одним этим обращением Коломенский признает за поэтом Жакобом статус «божьего человека», самой слабой, самой безответной жертвы из всего «населенья барака», почти юродивого, покинуть которого всесильному хозяину при текущем положении вещей (вот Бог, а вот – Жакоб) и невозможно, и немилосердно, и подло, и стыдно.

Молитвой за Макса он дает Богу шанс на еще одно, крайнее, доказательство бытия. Он позволяет себе мечтать, сомневаться, фантазировать, словно бы ударяясь в крайние нелепости упований, как всегда поступает мозг человека, ища спасенья если не себе, так присному своему.

Переиграем – на хилого Макса

нужно всего половину солдата:

то есть, сапог, полыхающий ваксой,

руку и в ней – рукоять автомата,

рот, чтоб кричать «хендехох!» – все в порядке!

Вот они шествуют улицей оба:

Макс и сапог-«хендехох!» -рукоятка.

Так конвоируют Макса Жакоба.

Но безжалостное знание сюжета возвращает его к действительности.

Он сходит с высшей ноты, снова утапливая Макса Жакоба в общий котел растерзанной Европы, обратно – в населенье, осознавая, что конкретная человеческая жизнь для арифметики исторического процесса (будь он неладен) – ничто, пустота, небыль.

Сорок четвертый бьет, как чугунка.

Что ему Макс – гнилая времянка?

И к предпоследней строфе мышеловка неправосудия небесного захлопывается. Доказательства бытия Божия не произошло. По маловерию ли публики, по лени солиста – рассуждения вторичны.

Важно лишь то, что оборвалась последняя надежда, что пьеса кровожадна и нелепа. Торжествует подлая реальность, человек покинут в одиночестве.

Макса Жакоба – монаха, паяца,

полухудожника, полупоэта —

Боже, помилуй! Не надо бояться

сплетен, оценок, критической дури…

Небо над Францией чистое – нету,

кроме разводов берлинской лазури,

в нем ничего. Никого нету, кто бы

взял и помиловал Макса Жакоба.