Дьяволица с прекрасным лицом

– Для этого мне и нужно завязать тебе глаза!

– Доверяю, – прошептал я, с восхищением смотря на неё.

– Мой легионер! – хохотнула она и нежно приблизившись, подарила мне самый изумительный поцелуй во вселенной. Затем она ловко извлекла из-за пояса чёрный платок и внимательно завязала мне им глаза. Взяла за руку.

– Идём! Только осторожно! – сказала она мне. Она взяла меня за руку и повела за собой. Моё воображение рисовало удивительную картину. Да и многое способствовало этому.

– Мне хотелось бы задать тебе вопрос, мой замечательный воин…

– Да…

– Ты вообще… у тебя была женщина?

Я смутился.

– Как-то это… такой вопрос… я несколько не готов на него ответить.

– Не бойся. Если мы вместе, я хотела, чтобы мы с тобой были до конца честны.

– Нет, – прошептал я и почувствовал, как мои щёки покрываются алой краской.

– Ты прелесть, – прошептала она, – но я думаю, сладенький, мы всё это дело быстро исправим. Ты такой… лакомый кусочек… ммм…

– А хотел бы ты стать настоящим мужчиной? Я просто подумала… подумала, что…

Моё сердце сладко защемило.

– Ты сама богиня Венера… я был бы счастлив… чтобы ты со мной… со мной была… стала прекрасной птицей, распростёршей свои изумительные крылышки к солнцу нашего счастья!

– Кажется, ты мне присылал стихи Сапфо? Может, вспомнишь достойное меня?

– Достойное тебя… ещё не придумал смертный, но… но я прочитаю!

«Пестрым троном славная Афродита,

Зевса дочь, искусная в хитрых ковах!.

Я молю тебя, не круши мне горем

Сердца, благая!

Но приди ко мне, как и раньше часто

Откликалась ты на мой зов далекий

И, дворец, покинув отца, всходила

На колесницу

Золотую. Мчала тебя от неба

Над землей воробушков малых стая;

Трепетали быстрые крылья птичек

В далях эфира,

И, представ с улыбкой на вечном лике,

Ты меня, блаженная, вопрошала,

В чем моя печаль и зачем богиню

Я призываю».

– Восхитительно! – воскликнула девушка.

– Евлампия, ты самая прекрасная женщина на свете!

– Правда?

И тогда я прочитал стих Катулла*, изменив, правда, имя героя:

*«– Очи сладостные твои, Евлампия,

Если б только лобзать мне дали вдосталь,

Триста тысяч я раз их целовал бы.