Милиция плачет

Улеглись на кровати одетыми поверх одеял с книжками и журналами в предвкушении нескольких спокойных часов в приятном обществе грамотно расставленных букв в умных и толковых предложениях.

Тишину нарушили шаги, они возникли где-то в глубине коридора и быстро приближались к нашему тупику. Дверь резко, с противным визгом распахнулась, в комнату влетел аспирант и по-хозяйски, никого не замечая, принялся выворачивать содержимое одного их буфетов. Он сосредоточенно копался в нижнем центральном отсеке, с головой скрывшись в его чреве, и было очевидно, что по какой-то только ему ведомой озабоченности он нас не заметил.

Безмятежность библиотечной идиллии, чередуясь, нарушили: противный скрежет снующих пустых кастрюль, глухой металлический перезвон сковородок, цоканье банок с домашними консервами и назойливое, бесконечное шуршание оберточной бумаги. Кто-то из наших ребят продолжал читать, относясь к визиту аспиранта, как к неизбежному назойливому летнему комару, а некоторые, заложив пальцем страницу книги, внимательно наблюдали за его странными действиями.

Первым не выдержал Манюня:

– Воруем? – заботливо прозвучал в тишине его голос.

Бедный аспирант. Он дернулся, хотел обернуться, но буфет с геометрической последовательностью всех сторон фанерно-деревянного куба своего нутра решил проучить его за неурочный визит гулкими ударами. Это, безусловно, была месть буфета. Внешне могло показаться, что аспирант, выбираясь наружу, педантично бьется головой обо все стенки нижнего отсека, чтобы в завершении, ударившись затылком о верхнюю перегородку, с мелодичным звоном встряхнуть содержимое выдвижного ящика, заваленного вилками, ножами и ложками.

На коленях, задом вперед он всё-таки выбрался из западни, развернулся на четвереньках и по-собачьи замер, приподняв лапу, то есть руку, недоуменно вперив в нас взгляд с плавающим, нечётким фокусом.

– Это мой буфет, – просипел он, вставая с колен, и тут же перешёл в наступление:

– А вы почему не на учёбе?

По тону вопроса и апломбу могло показаться, что этот аспирант страдал манией величия.

Но мы уже немного разобрались в повадках институтской элиты и могли однозначно предположить, что он находился на особом положении, так сказать, был приближен к узкому кругу власти. Или к комитету комсомола, или профкому, или, не дай Бог, к парткому, а может, и к деканату иностранных студентов. Белая кость. Не совсем белая, но уже не серая.