Улыбка 45-го калибра

Когда Амалия в восемь вечера спускалась вниз, выяснялось, что ее «Вечерка» либо порвана, либо испачкана, либо ее вообще нет.

У каждого из нас случаются тяжелые моменты, за светлой полосой наступает темная. Многие люди переносят неприятности, сцепив зубы, хорошо зная, что тьма сгущается перед рассветом, а после бури всегда выглядывает солнце. Но Амалия пала духом.

– Вот, – говорила она сама себе, – мамочка-то права была. Ушло яичко, и пришло горе.

Ничто не могло ее убедить, что яйцо тут ни при чем.

Шли годы, рана не заживала.

Подошла старость, потом дряхлость, и больше всего Амалии хотелось подержать в руках яичко, пересчитать хорошо знакомые камушки на верхушке: одиннадцать изумрудиков и один сапфир.

Представьте себе ее волнение, когда, читая газету «Улет», Амалия увидела сообщение о том, что некая особа украла яйцо Фаберже у профессора Юрия Анатольевича Рыкова. Хотя госпоже Корф и исполнилось много лет, ум у нее светлый, поэтому она мигом сообразила, как поступить. Набрала номер редакции и спросила телефон Даши Васильевой, воровки…

– И вам запросто его сообщили? – пришла я в изумление.

– Нет, не совсем, – замялась старуха, – пришлось к ним съездить, там такой мальчик сидит, рыженький…

Она вздохнула, я тоже. Все понятно, «госпожа Резвая» – большой охотник до пиастров. Интересно, сколько он стребовал с Амалии Густавовны?

И вот теперь старуха смотрит на меня с детской надеждой и предлагает:

– Вам, наверное, деньги нужны, душенька. Отдайте яичко, возьмите кофейный сервиз.

Тоже «Фаберже», к тому же в нем килограмма три серебра, выгодный обмен.

– У меня нет яйца, – покачала я головой.

– Ладно, – покладисто кивнула мне бабуся, – хорошо, вижу, сервизик не по душе. Тогда возьмите вон ту картину. Это Репин, подлинный, документ есть из Третьяковки, подтверждающий это. Снимайте и уносите, только яичко отдайте, милая, дорогая, пожалуйста. Русские художники сейчас очень в цене, я могу газеты показать. Так как?

– У меня его нет, – устало повторила я.

Внезапно глаза хозяйки, чуть выцветшие и какие-то по-детски беззащитные, налились слезами.

– Ангел мой, – прошептала она, – берите и сервиз, и картину, очень уж хочется перед смертью яичко в руках подержать.

Тут меня охватила огромная жалость. Я положила руку на ее сухонькую, морщинистую лапку и твердо заявила:

– Дорогая Амалия Густавовна, клянусь своим здоровьем, не брала ничего у Рыкова.

Крохотные блестящие капельки побежали по щекам Корф.