Под ледяным блоком

Когда Алва немного подрос, Мария Анхелес, одержав победу в долгих упорных спорах с супругом, ошеломленным такой напористостью, отстояла свое право вернуться к работе. Она сумела распределить все свое время так, что семья и не почувствовала ее ежедневных отлучек. Точнее, не почувствовали супруг и домашнее хозяйство, которое она вела своим привычным способом, пренебрегая любой предложенной магической помощью. Сына она частенько брала с собой. Сперва негласно, потом, удостоверившись, что ее Пейо ничего не имеет против, уже совершенно легально.

Он действительно ничего против не имел. Помня, что в сыне смешались два вида крови, маг считал, что Алве необходимо научиться держать внутреннее равновесие и знать и понимать оба мира. Арригориага-старший лишь требовал точного соблюдения всех правил безопасности, которые оберегали равновесие этих миров.

– Мария, это очень серьезно. Никто не должен знать…

– Пейо, если я сказану на работе, что мой сын – маленький спящий вулкан с настоящей лавой внутри, меня отправят лечиться принудительно.

Думаешь, я стану рисковать тобой и своей работой, ради того, чтобы похвастаться, что у меня есть кастрюлька, которая варит сама? Чтобы мой ребенок снова лишился матери? Для всех я вышла замуж за важного сеньора и живу черте где в горах, но такая молодец, что все-таки вернулась на работу, хоть дорога и стала занимать уйму времени. Кто ж знает, что школа фактически под боком, только границу перейти.

Арригориага смотрел на жену и молча дивился. Он еще не видывал представителей Оставленного мира с таким ясным, спокойным умом, с такой силой воли и рассудительностью. За это можно было простить смешливое отношение к магии и неприятие многих порядков его мира. Он и прощал. И все были счастливы. Мария Анхелес работала, смотрела за имением, которое когда-то показалось ей великоватым для семьи из трех человек, но которое муж упорно называл «скромным загородным домом», любила своего немногословного упрямого Пейо, вдоволь набалтываясь и насмеиваясь с разговорчивым веселым сыном, которого сразу стала считать своим.

Алва рос, окруженной вниманием и лаской. Он улыбался миру доверчивой улыбкой родной матери, переняв от приемной живую заинтересованность во всем новом. Его воспитанием равно занимались и отец, и мачеха, уравновешивая необходимую строгость снисхождением к мелким проделкам.