Правила поведения, отличающие человека от животного

Коммунистическая идеология – это всего лишь неполная копия христианской религии, в которой, в отличие от христианства, нет места для души и Бога. Именно в этом противоречии – сохранении основных библейских заповедей и отрицании души и Бога и кроется зыбкость коммунистической идеи. Попытка сделать бездушного тирана и убийцу царской семьи и миллионов россиян В. И. Ульянова-Ленина, а затем его последователя диктатора И. В. Джугашвили-Сталина – новыми коммунистическими богами не увенчалась успехом.

Но Моральный кодекс строителя коммунизма появился уже после смерти «вождей мирового пролетариата», а при их жизни он был совсем иным.

В своем изложении его поведал в «Сказке о красной шапочке» (1917) поэт революции Владимир Маяковский:

Жил да был на свете кадет.

В красную шапочку кадет был одет.

Кроме этой шапочки, доставшейся кадету,

ни чертА в нем красного не было и нету.

Услышит кадет – революция где-то,

шапочка сейчас же на голове кадета.

Жили припеваючи за кадетом кадет,

и отец кадета, и кадетов дед.

Поднялся однажды пребольшущий ветер,

в клочья шапчонку изорвал на кадете.

И остался он черный. А видевшие это

волки революции сцапали кадета.

Известно, какая у волков диета.

Вместе с манжетами сожрали кадета.

Когда будете делать политику, дети,

не забудьте сказочку об этом кадете.

Обратившись к послевоенной истории СССР-России, мы увидим, что именно руководители партии и правительства, обкомов и облисполкомов, горкомов и горисполкомов, райкомов и райисполкомов демонстрировали примеры аморального поведения, вседозволенности и особого положения в сравнении с рядовыми гражданами, идущие в разрез с принятым на съезде кодексом.

С трибун говорили одно, а делали совсем другое. Именно они уничтожали любые проявления сохранившихся с прежних времен моральных принципов, насаждая безнравственность и откровенное хамство, а со всяким, указывавшим им на это явное противоречие, беспощадно расправлялись.

О. В. Волков в документальном романе «Погружение во тьму», повествующем о его 28-летнем пребывании в советских тюрьмах, лагерях и ссылках, рисует не только ужасы сталинских лагерей, но и изменения в жизни населения северных областей России, происходившие под прессом «диктатуры пролетариата»: «Под стать общительности Ф.

был и строй жизни этой глухой деревушки, где на третьем десятилетии после революции продолжали почитать старших, держать клети незапертыми, выручать друг друга.