Мёртвое время

Данэ открыла дальнюю дверь и пропустила гостей вперёд.

Кабинет был крохотным – стол с зажжённой багровой свечой, два стула, кресло в дальнем углу и книжный шкаф подле. Вот и вся нехитрая обстановка. И, конечно, чайник, над которым вился, вытекая из длинного носика, ароматный дымок. Данэ отдёрнула штору и взяла с широкого подоконника поднос с чистыми кружками и пряниками.

– Садись, – кивнула она призраку. – Рассказывай. Да чай пей. Слишком давно ты умер, парень, потерянная память нескоро вернётся. Сразу нужное не вспомнишь, но чай поможет.

Матушка Шанэ пристроилась в кресле и с интересом выслушала историю Кьюна: уехал в начале осени, почти добрался до Приграничья, где жил друг и где парень собирался немного погостить. Но в дороге что-то случилось. До друга не добрался – это Кьюн помнил точно. А вот как и чем заболел, где слёг – нет.

– Очухался в Большеустье, – угрюмо закончил он. – Это мелкий городок в паре дней от Приграничья, где разливается Говорливая, а других рек нету. Своё тело не нашёл.

Повезло ещё, что в городе уже лет сто, что ли, какой-то дед призраком торчит – вроде как сторожит его. Он мне и объяснил всё, и сюда направил. Я окрестности обшарил – а вдруг бы себя нашёл, – но нет. И сюда рванул.

Матушка, загодя достав из кармана плаща блокнот и песчаное перо, быстро записала данные и мягко спросила:

– А зачем остался? Почему от Призрачного причала отказался? Из-за девочки?

– Сначала из-за тела, – сморщился Кьюн. – Нечего валяться где попало. Хоть и не заплачет обо мне никто… а всё равно.

Когда до дому добрался, думал, напишу папаше письмо – пусть найдёт. Отец всё-таки. Я к тому времени уже мог держать в руке предмет – минут пять, но мне бы хватило. А у него это свидетельство на столе. Сначала хотел в реку его… Но главное-то не в бумажке. А в храме. Оттуда-то запись никуда не денется.

– Сколько дней прошло между тем, как ты осознал себя призраком, и появлением дома? – Данэ разлила всем чай. – Как добирался? Что последнее живым помнишь?

Кьюн нахмурился и зашевелил губами, подсчитывая.

Данэ поставила перед ним чашку с чаем, вторую отнесла матушке и села с третьей напротив призрака.

– Живым помню лодку, – наконец сказал он. – Бурная Говорливая… трусливый лодочник. Дед лодкой правил – колоритный, знаете, такой. С бородой до пупа и брови густые, глаз не видать. А ещё боялся он – реки боялся. Всё около берега держался почему-то. Как звать, не знаю. Но сел я к нему… в Тихолесье. Да. Вроде там. Поутру.