Любовь к словесности и жажда Бога

Gilson, L’esprit de la philosophie mеdiеvale, Paris, 1932, II, p. 194.].

Культура, возникшая в результате этого возрождения, несет в?себе двойное богатство и, в свою очередь, передает его следующим поколениям: с одной стороны, это классическое наследие, с?другой – христианское; а христианское наследие включало в?себя и библейское, и святоотеческое предание. Классическая традиция была возрождена, но в христианской среде. Однако идея о?чисто классическом возрождении не только не приходила на ум, но и сам христианский характер (или, скорее, христианизация) новой латинской культуры слова осознавался лишь по мере ее развития.

Норма христианской латыни, живой и способной к?развитию, была дана Отцами. Святой Григорий сказал: «Я считаю совершенно недостойным заключать слова небесной истины в тесные пределы правил Доната»[134 - Предисловие к «Моралиям на Книгу Иова», см. M.G.H., Epist., I, 1, p. 357.]. То же самое убеждение, едва только высказанное святым Бедой, тут же ясно формулирует Смарагд. По их общему мнению, античное наследие принадлежит христианам, которые могут использовать его для благой и истинной цели, то есть для церковного богопочитания. Чтобы определить свое положение, этот гуманизм обращается к образу языческой пленницы (captiva gentilis): по правилам Второзакония[135 - XXI, 10–13] израильтянин мог жениться на язычнице, взятой в?плен во время войны, но лишь на определенных условиях. Вот как, например, комментирует это Рабан Мавр[136 - De clericorum institutione, III, 18, PL, 107, 396. По поводу источников этой темы см. J de Ghellinck, Le mouvement thеologique au XII-e si?cle, Bruges, 1948, p. 94.]: «Именно так мы обычно поступаем и?должны поступать, когда читаем языческих поэтов, когда к?нам в?руки попадают книги мудрости века сего. Все полезное, что мы у?них находим, мы претворяем в свое учение (ad nostrum dogma convertimus)». Надо сказать, тут действительно происходит настоящее обращение: культурные ценности оказываются направленными к своей истинной цели. «Но все неполезное,?– прибавляет Рабан Мавр,?– связанное с почитанием идолов, с?любовью к миру и мирской суетностью, мы устраняем». Этим объясняется характер языка и литературы, сложившихся в эпоху каролингского возрождения: и язык, и литература осознанно платили дань классической традиции, но при том были религиозны и стремились служить религиозным целям. Возникает новый, как бы «смешанный» язык, причем смешанный намеренно.