Любовь к словесности и жажда Бога

Достаточно вспомнить заголовок самой длинной части Confessio theologica, чтобы получить представление о?содержании: «Здесь начинается третья часть, в которой душа, исполненная благоговения, влекомая безмерной любовью к Христу, томящаяся по Нему, воздыхающая о Нем, желающая лицезреть Его – свою единственную любовь, – не находит ничего более сладостного, чем стенать и плакать или же скрыться, и умолкнуть,?и почить, говоря: «Кто даст мне крылья голубицы, и полечу, и?почию?»[161 - Un ma?tre de la vie spirituelle, p.

142.]

Наконец, мы хотим привести одно пространное описание славы Иерусалима[162 - Une elevation sur les gloires de Jerusalem, в: Mеlanges J. Lebreton (Rech. de sc. Relig., 1952), pp. 326–334.]. Его анонимный автор жил, вероятно, в начале XII века и был монахом бенедиктинского аббатства в Безе. Во всяком случае, он был учеником святого Григория и Иоанна из Фекана. Его текст подобен излиянию беспредельного восторга и воодушевления.

По его словам, он «внимал в своей душе Богу, говорившему о Себе»; он из тех, в чьем сердце «уже каплет роса, сходящая с небес». Это размышление о блаженстве вовсе не?абстрактно. Цель автора – как бы спровоцировать, подготовить прикосновение к Богу, вполне определенную форму общения с?Ним, и хотя это общение исключительно духовное, он вынужден описывать его с помощью чувственных сравнений – зрительных и?тактильных. Это литании прославленному Господу, окруженному небесной свитой.

Жители Града – люди и ангелы, нераздельные друг с другом. Их блаженство – в пребывании с Богом; Он пронизывает все их существо, поэтому блаженству причастно и тело.

Представляя себе Град Божий, душа воспламеняется желанием достичь его. Это желание деятельно: оно сочетает в себе ожидание и стремление; иначе говоря, оно и есть упование в подлинном смысле слова.

Аскеза – лишь плод такого мистического видения. Отвержение мира – не более чем обратная сторона приверженности Христу, условие и доказательство любви к Нему. Тот, кто желает вознестись к Богу, устремлен к Нему весь, без остатка: он протягивает руки в молитве, из глаз его струятся слезы радости.

В рукописи текста нет никаких разделений, но на самом деле он представляет собой нечто вроде поэмы в прозе.