Беспредел в благородном семействе

 – Никогда. И ты, если хочешь знать, вовсе не жирная… ты… Ты роскошная!

Раиса снова помолчала. А потом ее голос из темноты неуверенно произнес:

– Скажешь тоже, роскошная. Жирная я!

– Это все относительно. Ты в Эрмитаж ходила?

– Нет, – откликнулась Раиса. – А зачем?

– Ты сходи, – посоветовала ей Инга, пробираясь поближе к Раисе.

Подойдя, она обнаружила Раису, сидящую в снегу. Опустившись рядом с ней, Инга спросила:

– Про Данаю, надеюсь, ты хоть слышала?

– Картина вроде такая есть? – неуверенно пробасила Раиса.

– Известнейшая картина! – восторженно откликнулась Инга. – И могу тебе сказать, что изображенная на ней женщина отнюдь не худышка.

– Ну, до меня-то ей все равно далеко.

– Так ведь там она молодая.

Раиса громко шмыгнула носом. Но голос у нее, когда женщина заговорила вновь, звучал уже менее трагично:

– В молодости-то я постройней ее была, что верно, то верно. Это после рождения Янки меня так разнесло. У моей матери тоже так было. И у бабки. Насчет прабабки не ведаю, но думаю, что и у нее такая же история.

Мы вообще все в роду крупные.

Инга задумалась. А ведь и впрямь, что Раиса, что Павел – оба рослые и крупные люди. Даже тяжеловесные. Раиса, конечно, повыше супруга, но и Павел отнюдь не миниатюрный мужчина. При этом дочка у этих двоих уродилась изящная и стройная. Впрочем, Раиса ведь утверждает, что до родов она была стройняшка. И все же что-то мешало Инге до конца поверить в это утверждение. Допустим, Раиса после родов и набрала двадцать или даже тридцать килограммов, но при этом у нее изначально была от природы еще и очень тяжелая, даже грубая кость.

Еще за обедом Инга обратила внимание на то, какие крупные ладони что у Раисы, что у ее мужа. Значит, и в молодости Раиса была из породы тяжеловесов.

Однако Раиса вновь шмыгнула носом, и это заставило Ингу поспешно произнести:

– Раиса, послушай меня, это совсем неважно, худая ты или толстая. Куда важней, как ты сама к этому относишься.

– Ага, тебе-то легко говорить. Ты вон какая тощая.

 А я?

И Раиса явно вновь приготовилась зареветь. У нее даже лицо сморщилось, что Инга не столько увидела, сколько почувствовала.

– Рая, прекрати! У тебя глаза опухнут и лицо отечет! Тебе нельзя плакать.

– А кто мне запретит? Ты?

– Я! – с вызовом произнесла Инга. – И вот что я тебе скажу: мне плевать, если ты будешь тут сидеть и жалеть себя, хоть до самых курантов. Но учти, Василий Петрович и Алена расстроятся!

– Да, они добрые. Не хочу их огорчать.